Фандом: Гарри Поттер. Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, превращает тебя в огненную деву, Грейнджер. Ты — моя персональная Гестия, и я не знаю, чего в тебе больше: домашнего уюта или жертвенного огня. Сможешь ли ты залечить мои раны, Грейнджер?
29 мин, 25 сек 2694
Поднимаешь глаза и тяжело выдыхаешь. Усталость тебя не покинула, а только приумножилась за этот час, что я здесь. Наконец, я замечаю тени под твоими глазами (они едва ли меньше моих), непривычно растрепанный хвост (обычно ты носишь тугой пучок), несвойственную тебе бледность.
«Двойной огневиски безо льда и парочку пузырьков животворящего, пожалуйста», — вот что хочу я сказать, смотря на тебя сейчас.
«Смешать, но не взбалтывать, пожалуйста», — вот, что добавляешь ты, возвращая мне взгляд.
Всю неделю хожу как на иголках: жду ответ.
Интересно, как мама отреагирует на тебя, появившуюся на пороге Малфой-мэнора? И какой повод ты придумаешь, чтобы оправдать свое появление? Ты просто передашь ей письмо или останешься на чай?
Мама всегда всем предлагает чай. Кем бы ни был гость, на сколько бы ни зашел: полчаса или весь вечер — мама обязательно улыбается и предлагает чай. Это её традиция.
«Вся её жизнь построена на традициях, и кто мы такие, чтобы её рушить», — однажды сказал отец. Мне тогда было лет семь, и я не хотел сидеть с его адвокатами в малой гостиной.
«Ты должен ценить мать прежде любого в твоей жизни», — говорил он, вытирая руки от моей крови после воспитательной беседы.
«Семья, Драко. Семья — всё, что у тебя есть, кем бы ты ни был», — повторял Люциус, когда нас выводили из зала суда.
Это были последние слова, которые я от него слышал.
Я снова сижу в твоей приемной на жестком стуле. Я должен бы чувствовать дискомфорт, но я не чувствую ничего кроме беспокойства. Позавчера ты прислала патронуса с сообщением, что всё хорошо.
Мерлин, Грейнджер, выдра? Серьёзно?
Я не умею его вызывать, поэтому ничего не ответил. Но мне полегчало, и весь вчерашний день я лежал в кровати и спокойно читал Чехова (кажется, я подсел на маггловскую литературу после Азкабана, но это меня перестало напрягать). Я отлично спал прошлую ночь, но, когда проснулся от палящего утреннего солнца, бьющего сквозь огромные окна в моей квартире, вспомнил какой сегодня день, и волнение вернулось с удвоенной силой.
— Грейнджер.
— Малфой.
Кивки, просьба подождать, чуть более удобное кресло — пятничный ритуал соблюден.
На краю твоего стола лежит конверт, который я бы узнал из тысячи, потому что ни у кого нет такого же каллиграфического почерка, как у неё. Нарцисса ответила.
— Бери, оно не кусается.
Смотрю на тебя вопросительно, но ты не поднимаешь головы от бумаг, как всегда. Забираю конверт со стола и прячу его во внутренний карман мантии. Ты все ещё занята, поэтому у меня есть пара минут рассмотреть тебя прежде, чем ты поднимешь на меня глаза и мы приступим к процедуре.
Сегодня ты собранная, аккуратно причесанная и очень сосредоточенная. Такая ты мне больше нравишься, потому что не обжигаешь своими безумными энергетическими потоками, а греешь почти невесомым прохладным теплом.
О, Мерлин, Грейджер, я становлюсь сентиментальным или это всё головокружение от успеха?
Поднимаешь голову и смотришь с прищуром. Я немного сбит с толку, потому что обычно я завтракаю твоей жалостью и смущением. Улыбка же, которой ты одариваешь меня в следующий миг, не входит в мой пятничный рацион.
— Приступим?
— Спасибо, — я знаю, что должен тебе намного больше обыкновенной благодарности, но ты просто киваешь, протягивая ладонь.
… небольшая аккуратная ладошка с тонкими разветвляющимися линиями на ней.
Когда закончатся оставшиеся мне два года ареста, Грейнджер, я угощу тебя кофе. Раз уж личный домовик мне больше не светит, то я сварю тебе его вручную. Это будет лучший кофе в твоей жизни, спорим?
— О, Драко, — ты смотришь на меня округлившимися глазами, в которых плещется непонимание. Я что, сказал последнюю фразу вслух?
Молчу, сверля тебя напряженным взглядом.
«Рано или поздно это должно было случиться», — думаю я.
«Это не худший вариант тебя отблагодарить», — думаю я.
«Я сварю тебе кофе и подарю изумрудный гарнитур, в котором ты будешь сиять», — окончательно решаю я.
Ты центральная звезда моего созвездия, Грейнджер.
— Кофе, — повторяю я, — я сварю тебе лучший кофе, который ты когда-либо пила в своей жизни.
Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, превращает тебя в огненную деву, Грейнджер. Ты — моя персональная Гестия. Отныне вся ты — самое яркое свечение в моём созвездии.
— Я… Спасибо, Драко, правда, — ты хмуришь лоб и опускаешь взгляд. — Спасибо, но я не могу принять твоё предложение.
Удар.
В груди зашевелились иглы.
Еще удар.
«… никто тебя не ненавидит, Малфой».
Несколько ударов в живот толстыми носками ботинок превратили мои внутренности в кровавое желе.
… его можно резать ножом и мазать на хлеб. Это, конечно, не чёрная икра на завтрак в Малфой-мэноре, но что мне еще остаётся?
Какой-то подонок задевает ногой могу голову, и она дёргается, крепко приложившись к стене. Из глаз сыплются искры.
Искры. Искры. Искры…
Что-то на периферии моего взгляда привлекает моё внимание.
Что-то дерзко блестит на солнце, пуская крохотного солнечного зайчика на ворот моей мантии.
«Двойной огневиски безо льда и парочку пузырьков животворящего, пожалуйста», — вот что хочу я сказать, смотря на тебя сейчас.
«Смешать, но не взбалтывать, пожалуйста», — вот, что добавляешь ты, возвращая мне взгляд.
Всю неделю хожу как на иголках: жду ответ.
Интересно, как мама отреагирует на тебя, появившуюся на пороге Малфой-мэнора? И какой повод ты придумаешь, чтобы оправдать свое появление? Ты просто передашь ей письмо или останешься на чай?
Мама всегда всем предлагает чай. Кем бы ни был гость, на сколько бы ни зашел: полчаса или весь вечер — мама обязательно улыбается и предлагает чай. Это её традиция.
«Вся её жизнь построена на традициях, и кто мы такие, чтобы её рушить», — однажды сказал отец. Мне тогда было лет семь, и я не хотел сидеть с его адвокатами в малой гостиной.
«Ты должен ценить мать прежде любого в твоей жизни», — говорил он, вытирая руки от моей крови после воспитательной беседы.
«Семья, Драко. Семья — всё, что у тебя есть, кем бы ты ни был», — повторял Люциус, когда нас выводили из зала суда.
Это были последние слова, которые я от него слышал.
Я снова сижу в твоей приемной на жестком стуле. Я должен бы чувствовать дискомфорт, но я не чувствую ничего кроме беспокойства. Позавчера ты прислала патронуса с сообщением, что всё хорошо.
Мерлин, Грейнджер, выдра? Серьёзно?
Я не умею его вызывать, поэтому ничего не ответил. Но мне полегчало, и весь вчерашний день я лежал в кровати и спокойно читал Чехова (кажется, я подсел на маггловскую литературу после Азкабана, но это меня перестало напрягать). Я отлично спал прошлую ночь, но, когда проснулся от палящего утреннего солнца, бьющего сквозь огромные окна в моей квартире, вспомнил какой сегодня день, и волнение вернулось с удвоенной силой.
— Грейнджер.
— Малфой.
Кивки, просьба подождать, чуть более удобное кресло — пятничный ритуал соблюден.
На краю твоего стола лежит конверт, который я бы узнал из тысячи, потому что ни у кого нет такого же каллиграфического почерка, как у неё. Нарцисса ответила.
— Бери, оно не кусается.
Смотрю на тебя вопросительно, но ты не поднимаешь головы от бумаг, как всегда. Забираю конверт со стола и прячу его во внутренний карман мантии. Ты все ещё занята, поэтому у меня есть пара минут рассмотреть тебя прежде, чем ты поднимешь на меня глаза и мы приступим к процедуре.
Сегодня ты собранная, аккуратно причесанная и очень сосредоточенная. Такая ты мне больше нравишься, потому что не обжигаешь своими безумными энергетическими потоками, а греешь почти невесомым прохладным теплом.
О, Мерлин, Грейджер, я становлюсь сентиментальным или это всё головокружение от успеха?
Поднимаешь голову и смотришь с прищуром. Я немного сбит с толку, потому что обычно я завтракаю твоей жалостью и смущением. Улыбка же, которой ты одариваешь меня в следующий миг, не входит в мой пятничный рацион.
— Приступим?
— Спасибо, — я знаю, что должен тебе намного больше обыкновенной благодарности, но ты просто киваешь, протягивая ладонь.
… небольшая аккуратная ладошка с тонкими разветвляющимися линиями на ней.
Когда закончатся оставшиеся мне два года ареста, Грейнджер, я угощу тебя кофе. Раз уж личный домовик мне больше не светит, то я сварю тебе его вручную. Это будет лучший кофе в твоей жизни, спорим?
— О, Драко, — ты смотришь на меня округлившимися глазами, в которых плещется непонимание. Я что, сказал последнюю фразу вслух?
Молчу, сверля тебя напряженным взглядом.
«Рано или поздно это должно было случиться», — думаю я.
«Это не худший вариант тебя отблагодарить», — думаю я.
«Я сварю тебе кофе и подарю изумрудный гарнитур, в котором ты будешь сиять», — окончательно решаю я.
Ты центральная звезда моего созвездия, Грейнджер.
— Кофе, — повторяю я, — я сварю тебе лучший кофе, который ты когда-либо пила в своей жизни.
Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, превращает тебя в огненную деву, Грейнджер. Ты — моя персональная Гестия. Отныне вся ты — самое яркое свечение в моём созвездии.
— Я… Спасибо, Драко, правда, — ты хмуришь лоб и опускаешь взгляд. — Спасибо, но я не могу принять твоё предложение.
Удар.
В груди зашевелились иглы.
Еще удар.
«… никто тебя не ненавидит, Малфой».
Несколько ударов в живот толстыми носками ботинок превратили мои внутренности в кровавое желе.
… его можно резать ножом и мазать на хлеб. Это, конечно, не чёрная икра на завтрак в Малфой-мэноре, но что мне еще остаётся?
Какой-то подонок задевает ногой могу голову, и она дёргается, крепко приложившись к стене. Из глаз сыплются искры.
Искры. Искры. Искры…
Что-то на периферии моего взгляда привлекает моё внимание.
Что-то дерзко блестит на солнце, пуская крохотного солнечного зайчика на ворот моей мантии.
Страница 7 из 8
