Правда о сэре Рональде

Счастливо улыбаясь, я продолжал гладить его затылок, шею, плечи, не останавливаясь ни на секунду. Холмс что-то прошептал. Кажется, «милый мой». От одного только «кажется» я чуть не заплакал.

— Ляжем? — прошептал я. — Вы совсем вымотаны, мой дорогой. Идёмте ко мне.

— Почему к вам? — пробормотал Холмс.

— Элементарно, старина. У меня шире кровать.

Он тихо засмеялся, поднял голову и посмотрел на меня. Взглядов друг друга мы не выдержали оба и в едином порыве прижались щекой к щеке.

Оказавшись у меня в спальне, куда мы непонятно как добрались, мы ещё долго путались в одежде, цеплялись друг за друга, прижимались друг к другу, пока не осталось на обоих ни единой нитки. Конечно, мы были слегка возбуждены, но слишком вымотаны, да и вся ночь была впереди, и целая жизнь. Я почти задохнулся от восторга, когда мы легли наконец, и я почувствовал рядом крепкое горячее тело. Но во сто крат сильнее я чувствовал любовь к моему дорогому другу, к единственному мужчине в моей жизни. Я лёг повыше, а он так уютно устроился у меня на плече, и было в том столько доверия, что я не выдержал и прослезился.

Это был наш мир, наша жизнь, которая не касалась никого за стенами этого дома. Мы вполне были способны на то, чтобы позаботиться друг о друге и уберечь от ненужных горестей, а кто там что думает о таких, как мы, — мне было уже абсолютно наплевать.

Единственное, что имело значение, это то, что мы вместе, что никто из нас больше не будет одинок. Я шептал всё это Холмсу, пока его дыхание не стало ровным, пока он не уснул у меня на плече.

День ещё не закончился. Впереди ждали вечер и длинная осенняя ночь.

Ложась с ним в кровать, я чувствовал себя смелее. Проснувшись ночью, в первое мгновение испугался. Ничего общего с приличиями супружеской постели — я обнимал нагого мужчину, бывшего моим другом много лет. Я обнимал его бесстыдно, позволяя чужому колену протиснуться между моих ног.

Я подумал, что теперь при случае мы сможем вот так засыпать рядом, и меня бросило в жар. Днём, когда мы одни, я буду обнимать его, буду держать за руку. Вот так просто подойду к нему, заключу в объятия. Он дал мне на это право.

Столько лет я смотрел на него с восхищением, ловил каждое слово одобрения, ставил его на пьедестал, не подозревая, что он нуждается во мне так же сильно, как я в нём. Возможно, покажется странным, что я пытался логически обосновать следующий шаг, но не настолько, если учесть, что вот сейчас уже получил от судьбы необыкновенно драгоценный подарок.

Я был готов пойти дальше, если Холмс захочет, или удовольствоваться лишь такой близостью, если ему будет угодно. О чувствах друга я теперь знал, но ничего — о его потребностях.

А чего хочу я сам? Влечение боролось во мне с въевшимся в разум пониманием близости, как долга. Слова мелькали в разгорячённом мозгу, и всё чаще звучало одно — «познать». Оно, право, чудесно — человек, которого я неожиданно для самого себя стал поглаживать в темноте, казался почти незнакомцем — только запах я чувствовал привычный. Ладонь была сейчас моими глазами, открывая неизведанные линии чужого тела. Мужчина рядом со мной был худощав, но крепок. Гладкая кожа стройной спины сменилась на пояснице мягким пушком. Я улыбнулся от внезапного желания шалости — не спи Холмс сейчас, я бы откинул одеяло, уложил его на живот и подул на поясницу. Слишком увлёкся я своими исследованиями, и как-то само собой получилось, что моя ладонь очертила подтянутую ягодицу и верх стройного бедра — со впадиной.

Я почти не видел, зато много чувствовал. Холмс проснулся. Он задержал дыхание и замер, будто боясь пошевелиться. Моя рука дрогнула только на мгновение, но не остановилась. И его замешательство длилось тоже долю мгновения — он прижался ко мне теснее, обхватил за шею и мягко потянул на себя, ложась на спину.

Поцелуев очень скоро стало не хватать, и боюсь, что в голове моей наступил полный сумбур — представляя, что именно нужно делать, я не мог выбрать — как. Быть ли мне терпеливым и нежным, или дать себе волю? Глупо мучиться такой неопределённостью, когда чувствуешь, как чужие пальцы с силой вдавились в кожу на твоей спине, когда чужие губы обхватили твой язык и посасывают его. И уж вдвойне глупо, слыша самый чудесный звук, какой только можно себе представить в устах обожаемого человека — стон наслаждения.

Холмс оказался смелее, опустил руку и дотронулся первым, погладил, заставляя застонать ему в рот. Зная теперь, что делать, я устроился сверху, обхватывая ладонью и соединяя обе наши жаждущие плоти в одну. Губы Холмса остались вне досягаемости, я припал ртом к его шее, слушая, как стоны становятся громче. Я чувствовал, как трепещет жилка на его шее, как дёргается кадык. Что за мысли мелькали у меня в голове, какие планы! Смогу ли я завтра вспомнить о них и не залиться краской стыда?

Если раньше я радовался темноте спальни, то теперь я проклинал её — мне так хотелось видеть лицо Холмса. Но и его шёпот сводил меня с ума. Не верилось, что это мой всегда скрытный замкнутый друг.