Правосудие превыше всего

— Ее не касались Беким и Шерага, знающие, что такое честь. Ее даже ты не трогал — ты такой же, как Мельхис, и это давным-давно всем известно. Ты всегда жаждал страсти с себе подобным, жаждал так, что был готов схватить любого из нас. Но я вынужден тебя разочаровать — Мельхис не правил и не играл тобой. Ты ведь и сам уже догадался, да и прежде в глубине души понимал, что артефакты ни при чем, их воздействие куда тоньше, чем ты думаешь, они не способны подчинить и сломить волю, и Мельхису они помогали лишь потому, что он сам был таким — приветливым, щедрым и добродушным. Смирись, Сархан: ты бежал к нему, оттого что сам желал всего этого — его мягкого сердца, мягкого тела, мягкого ложа, его дорогого вина из дальних земель, его обожания… Но ты ни за что не хотел признавать правду. Так не хотел, что возненавидел того, кого вожделел больше всех на свете. Ты, обуянный гордыней, неспособный быть честным даже перед самим собой, убил его, чтобы избавиться от мук, не разрываться между стыдом и страстью, и даже артефакты были не так важны. Теперь ты действительно опозорен, Сархан, — ты предал и Мельхиса, и себя самого. Ведь ты нуждался в нем одном, вот почему не прикоснулся бы к Эльмире, а не только потому, что поклялся не причинять ей вреда. Хотя подойди ты к ней ближе, чем на двадцать шагов, и Сабига заколола бы тебя куда быстрее, чем ты зарезал своего любовника.

Сархан пошел красными пятнами и тяжело дышал, но в его взгляде Мерих неожиданно увидел облегчение, которое сменилось безумной радостью:

— Зато теперь никто не оттеснит меня от него, — торжествующе произнес он — ему уже ничего не нужно было скрывать, — ни эта тварь, ни Шерага, ни Беким, ни ты… Никто! Он отныне мой и только мой!

— Что? — Мерих дал себе зарок хранить самообладание, но это было слишком. — Что ты сказал?

— Твой проклятый Шерага, — с ненавистью выплюнул Сархан, — ты бы видел, как Мельхис смотрел на него, а тот знай себе забавлялся! Всю дорогу этот наглый мальчишка издевался надо мной! Я дал ему оплеуху, а он на меня набросился. Не знал, с кем связался. Он не дошел до Башни правосудия. Получил свое.

Потрясенный Мерих молчал. Потом спросил:

— Ты убил его из ревности?! Не из-за Скорпиона?

— При чем тут Скорпион?! Я… Нет. Знай, я и впредь буду поступать так — убью любого, кто мне помешает! Любого!

— Шерага любил женщин, Сархан, — тихо сказал Мерих. — Да и вообще не встал бы у тебя на пути. Он был человеком чести…

— Я не хотел, чтобы ты увидел, — буркнул Сархан. — Не хотел показывать тебе труп этого дурака. Я погорячился.

— Как трогательно. А за что ты зарезал Бекима?

— Он виноват сам, — в ошалелые глаза Сархана ненадолго вернулся разум. — Эта дрянь, Скорпион, все разболтала ему. Он дал мне ценные сведения — сказал, что она собирается уводить людей из города и что он обещал помочь ей, если она посодействует раскрытию нескольких преступлений! Вернет часть украденного! Гордился этим! Глупец…

— Тем самым он поставил под угрозу твой план по захвату Аль-Бетиля, — ответил Мерих. — Ведь этого ты на самом деле хотел? Своей собственной власти, а не правосудия и порядка? Ты не мог вычислить обычную плутовку, но желал править, вернее, иметь возможность травить и резать безнаказанно всех, кто тебе неугоден, и получать всех, кто тебе приглянулся. Так же как требовал великой верности, сам будучи предателем. Что же ты намеревался делать, когда добьешься своего, Сархан? Истребить всех шерифов? Свалить в могилу магов дома Вечности? Не получилось бы — их орден набрал силу, и именно они теперь становятся истинной властью. Ты полагаешь, Белкет, глава дома, славящийся мудростью и праведной жизнью, стал бы терпеть тебя и твоих падальщиков перед своими очами? Пойми, у тебя нет выхода. И не было — ты сам загнал себя в угол. Ты мог бы тягаться с Белкетом, со Скорпионом, хотя бы и с Мельхисом, не будь ты так жаден, зол и глуп. Во всем, что случилось, виноваты твоя бездарность и твое безумие. Твоя пустая ревность и злоба стоили жизни Мельхису, Бекиму и Шераге, твои чудовищные планы и слепота стоили спокойствия и репутации Аль-Бетилю. Чего все это будет стоить тебе самому?

На губах Сархана играла слабая улыбка.