Правосудие превыше всего

Однажды, когда он снова приходит, Мельхис, раскинувшись на подушках, курит кальян. Это его слабость — помогает отвлечься и привести чувства в порядок. Сархан еще с порога начинает глумиться над теми, кто проводит дни, отлеживая жирные бока, как свинья, вместо того чтобы заняться… Э-э… Что? Ах да, заняться делом. Говорит, а сам, не отрываясь, смотрит, как Мельхис не торопясь втягивает ароматный дым, и путается в словах каждый раз, когда хозяин дома подносит мундштук ко рту. Мельхис ясно читает все по его лицу, но не знает, как быть — Сархан противится любым попыткам приблизиться к нему. Тогда он предлагает ему присоединиться к курению, на что Сархан взрывается и снова говорит ужасные вещи: о том, что настоящий мужчина не будет дурманить себе голову, что Мельхис хочет отравить его «этой своей дрянью»… Или усыпить.

— А зачем мне тебя усыплять? — спокойно спрашивает Мельхис, продолжая со вкусом затягиваться. Сархан, понимая, что не может высказать вслух постыдные опасения, багровеет от смущения и ярости и требует от Мельхиса прекратить задавать ему дурацкие вопросы, потому что он не слабак и не баба, чтобы оправдываться перед каким-то бездельником в халате… Но не уходит.

— Полно, Сархан, к чему оправдания? — Мельхис отставляет кальян. — Но согласись, для меня, твоего верного друга, загадка: ненавидишь меня, поливаешь бранью — и снова приходишь. Будь ты мною истинно недоволен, не стал бы напрасно расходовать время. Значит, хочешь от меня чего-то? Так скажи. Ведь знаешь, что я восхищаюсь тобой, почитаю тебя и ни за что не задену насмешкой, что многое ради тебя готов исполнить. Но нельзя судить о городе по миражу, нельзя судить об истинных чувствах, когда все скрывает завеса из неприязни и пустых ссор…

Сархан тяжело дышит и молчит. Кажется, он разрывается между желанием сдаться и гневом.

— Чего ты опасаешься, шериф? — тихо говорит Мельхис, которому на самом деле все давным-давно понятно. — Ведь не меня, верно? Огласки? Не бойся. Никто ничего не узнает.

Сархан от неожиданности совсем теряет дар речи. Пытается подойти, отворачивается, мечется из угла в угол, точно пойманный тигр. Сокрушенно качает головой, сжимает кулаки, растирает ладонями потемневшее лицо. Мельхис наблюдает за ним с жалостью и тайным вожделением. Он знает, что произойдет, но как же это мучительно, особенно для Сархана…

Тот вдруг останавливается посреди комнаты.

— Нет, — глухо говорит он, — это неправильно. Это неправильно. Так не должно быть…

— Такова воля богов, шериф, — смиренно отвечает Мельхис, переваливается на соседнюю подушку, опирается на локоть и глядит на Сархана. Пойманный тигр великолепен, совершенен…

— Я не верю ни в каких богов! — опять взрывается Сархан. — А ты жалкий, ничтожный, пустой и слабый! Ты смешон! Почему я трачу на тебя целые дни? Ты что, заколдовал меня?! Я догадался, на что ты намекаешь мне, — презрительно говорит он и добавляет с горечью: — Вокруг меня столько достойных мужей, могучих, благородных, с каждым из которых было бы не страшно брать город штурмом! А я прихожу к какому-то толстому торгашу. Почему?!

— Потому что я даю тебе то, чего ты ищешь, Сур, — мягко говорит Мельхис, — и могу дать куда больше, и сделаю это с великой радостью. А если мы оба…

Он не успевает договорить — Сархан бросается к нему, выхватывая на ходу меч, и Мельхис чувствует холодное лезвие, упершееся ему в кадык.

— Только попробуй рассказать кому-нибудь! — шипит Сархан с ненавистью. — Только попробуй! Я разорву и сожру тебя! Или проткну насквозь…

Мельхис тихо и с облегчением смеется — вот оно. Он совершенно спокоен, он с любовью и иронией глядит на Сархана, сердечно улыбается ему, и это доводит главного шерифа до безумия. Он хватает Мельхиса за халат, подтаскивает к себе и властно чеканит:

— Никто. Не должен. Знать!

Последнее слово он выкрикивает с яростью и швыряет меч на пол. Освободившаяся рука сдавливает Мельхису шею, но тот по-прежнему тих и невозмутим.

— Я никому не расскажу, — уверяет он. Сархан, взбешенный, растерянный, раскаленный, не знает, как ему быть. Зато все знает Мельхис.

— Не так, Сархан. Не так, — шепчет он, переполняясь сладострастием и нежностью, осторожно отводит от своей шеи горячую руку и касается шерифа, как хочется ему самому. — Вот так…

— Во имя ада, что ты делаешь?! Я тебе не баба! — Сархан вздрагивает, прерывисто дышит, но все еще противится — и ему, и себе.

— Если тебе не угодно, я сию же минуту прекращу…

— Не смей! — рявкает Сархан и сжимает Мельхиса до боли. — Не смей прекращать… Повинуйся мне!

Мельхис делает вид, что повинуется, и продолжает. Сархан делает вид, что властвует над ним, и пылает от удовольствия. День за окнами постепенно переплавляется в вечер, и в покои приходит таинственный сумрак.

— Не хочу тебя видеть, — бормочет разомлевший Сархан. — Глаза мои не глядят на тебя…