Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
273 мин, 24 сек 8000
— Не гляди, — кротко соглашается Мельхис и с неожиданной силой толкает могучего шерифа, роняет его лицом на подушки. Тот не возражает — опытность и чуткость Мельхиса берут свое, да и не один Сархан способен быть непреклонным, когда нужно. Мельхис ведь тоже мужчина…
А потом Сархан кричит. Кричит так, словно с боем вырывается из темницы, в которой был заперт множество лет. Бранится, стонет, проклинает, умоляет, получая то, чего так давно жаждал, снова отчаянно вскрикивает… Мельхис упивается этими звуками, любуется мускулистой и совершенно мокрой спиной Сархана, тихо говорит ему что-то очень откровенное, от чего тот приходит в окончательное исступление, а потом и сам охотно становится добычей разбушевавшегося тигра. Он позволяет вытворять с собою что угодно, наслаждается неудержимой мощью Сархана, любовью и, что скрывать, долгожданной победой. Ведь он пока думает, что победил…
— Он обходится со мною плохо, Мерих, — говорил робкий голос из пустоты, — но я его не виню. Ему весьма тяжело, и я знаю почему: я не тот, кого он хотел бы видеть рядом, а дать то, чего он желал, по воле рока ему сумел только я. Ему нужно восхищаться, чтобы любить, а меня он может лишь презирать за телесную слабость. Будь я таким же, как вы или господин Беким, сильным, решительным, все было бы куда проще, но я другой, и ему приходится с этим мириться. Ему очень больно от этого, Мерих. Он безумно страдает.
… Чем дальше, тем хуже — такой видится Мельхису его любовь. Так, похоже, и есть: Сархан меняется, и не в добрую сторону. Он не признает уменьшительного имени и домашних прозвищ, ему становятся неприятны ласки, его раздражают нежные прикосновения — настолько, что он может вскочить и разбить что-нибудь, дабы выплеснуть внезапно поднявшуюся ярость. Он требует от Мельхиса одного — жестокости, ему хочется, чтобы их объятия всегда были суровыми и неистовыми по силе. С этим Мельхис мог бы примириться — в откровенных грубоватых утехах тоже есть своя прелесть. Он не может примириться с другим — с тем, что происходит после.
Порой Сархан, его тигр, обожравшийся страстью до полного изнеможения, уходит от него успокоенным, а порой, даже заснув ненадолго, просыпается в скверном настроении. Или возвращается таким на следующий день — недовольным, злобным и опасным, точно взведенная катапульта. Его нельзя трогать в такие минуты, иначе он неминуемо срывается. Кричит на Мельхиса, едко издевается над ним, обзывает толстяком, который истинному мужу ни к чему, и при этом чудовищно ревнует. Ко всем: к Эльмире, к прислуге, к покупателям, особенно если Мельхису приходится отбыть в другой город. Тогда они с Эльмирой по полночи лежат без сна на краешках чужого ложа, погруженные в мрачные размышления: она не знает, что происходит с ее подругами в Аль-Бетиле, а Мельхис, привыкший к могучему телу Сархана, тоскует в одиночестве, и тем это одиночество горше, чем лучше Мельхис понимает, что ждет его дома. Да, будут жадные руки, будет пиршество изголодавшейся плоти, но сколько предстоит выслушать и вынести до этого…
Сархан словно сходит с ума. Убегает и возвращается, снова вгоняет себя в ярость, снова мечется, снова убегает, саданув дверьми. Придя вечером, может молча стиснуть Мельхиса в объятиях, а может еще с порога начать оскорблять, подозревать, рассказывать о новых молодых шерифах, которые чудо как хороши, в отличие от «толстяка», его всего трясет, лицо кривится от ненависти. А может после их странной жестокой любви долго лежать без движения, смотреть куда-то наверх и без умолку говорить Мельхису о том, как скоро весь Аль-Бетиль склонится перед ним. Голос его в такие минуты слабеет, на устах появляется улыбка, похожая на детскую, и выглядит это так страшно, что, право же, лучше бы он и дальше кричал и обзывал Мельхиса жирным боровом…
Однажды он привязывается к флакону с благовонным маслом, который обнаруживает в покоях. Сравнивает Мельхиса с толстой глупой бабой — не хватает, мол, только млечных грудей для вящего сходства, язвит словами Эльмиру, предлагает Мельхису примерить ее платье. Кричит, что был дураком, когда связался с ним, ведь вокруг столько крепких рук, а он из жалости вцепился в этого шута, который наслаждается за его счет… И внезапно бьет.
Даже мягкосердечный Мельхис не выдерживает. Он бледнеет от долго копившегося гнева, решительно поднимается и указывает на двери:
— Довольно, Сархан. Я устал от тебя. Мне наскучила твоя злоба, и я более не намерен терпеть тебя в доме. Пусть найдется другой хозяин, что согласится сносить побои от гостя. Пусть найдется другое сердце, что согласится быть растоптанным твоей ногою. Но не мое. Уходи сию же минуту и никогда не показывайся мне на глаза.
Сархан на мгновение теряется, пугается и отводит взгляд, точно дитя, пойманное на краже сладостей. Потом принимает горделивый вид и пытается усмехнуться:
— Ты пожалеешь, Мельхис. Если ты изгонишь меня, кто же будет утолять твою похоть? Пожалеешь, поверь! Не все содеянные глупости легко исправить!
А потом Сархан кричит. Кричит так, словно с боем вырывается из темницы, в которой был заперт множество лет. Бранится, стонет, проклинает, умоляет, получая то, чего так давно жаждал, снова отчаянно вскрикивает… Мельхис упивается этими звуками, любуется мускулистой и совершенно мокрой спиной Сархана, тихо говорит ему что-то очень откровенное, от чего тот приходит в окончательное исступление, а потом и сам охотно становится добычей разбушевавшегося тигра. Он позволяет вытворять с собою что угодно, наслаждается неудержимой мощью Сархана, любовью и, что скрывать, долгожданной победой. Ведь он пока думает, что победил…
— Он обходится со мною плохо, Мерих, — говорил робкий голос из пустоты, — но я его не виню. Ему весьма тяжело, и я знаю почему: я не тот, кого он хотел бы видеть рядом, а дать то, чего он желал, по воле рока ему сумел только я. Ему нужно восхищаться, чтобы любить, а меня он может лишь презирать за телесную слабость. Будь я таким же, как вы или господин Беким, сильным, решительным, все было бы куда проще, но я другой, и ему приходится с этим мириться. Ему очень больно от этого, Мерих. Он безумно страдает.
… Чем дальше, тем хуже — такой видится Мельхису его любовь. Так, похоже, и есть: Сархан меняется, и не в добрую сторону. Он не признает уменьшительного имени и домашних прозвищ, ему становятся неприятны ласки, его раздражают нежные прикосновения — настолько, что он может вскочить и разбить что-нибудь, дабы выплеснуть внезапно поднявшуюся ярость. Он требует от Мельхиса одного — жестокости, ему хочется, чтобы их объятия всегда были суровыми и неистовыми по силе. С этим Мельхис мог бы примириться — в откровенных грубоватых утехах тоже есть своя прелесть. Он не может примириться с другим — с тем, что происходит после.
Порой Сархан, его тигр, обожравшийся страстью до полного изнеможения, уходит от него успокоенным, а порой, даже заснув ненадолго, просыпается в скверном настроении. Или возвращается таким на следующий день — недовольным, злобным и опасным, точно взведенная катапульта. Его нельзя трогать в такие минуты, иначе он неминуемо срывается. Кричит на Мельхиса, едко издевается над ним, обзывает толстяком, который истинному мужу ни к чему, и при этом чудовищно ревнует. Ко всем: к Эльмире, к прислуге, к покупателям, особенно если Мельхису приходится отбыть в другой город. Тогда они с Эльмирой по полночи лежат без сна на краешках чужого ложа, погруженные в мрачные размышления: она не знает, что происходит с ее подругами в Аль-Бетиле, а Мельхис, привыкший к могучему телу Сархана, тоскует в одиночестве, и тем это одиночество горше, чем лучше Мельхис понимает, что ждет его дома. Да, будут жадные руки, будет пиршество изголодавшейся плоти, но сколько предстоит выслушать и вынести до этого…
Сархан словно сходит с ума. Убегает и возвращается, снова вгоняет себя в ярость, снова мечется, снова убегает, саданув дверьми. Придя вечером, может молча стиснуть Мельхиса в объятиях, а может еще с порога начать оскорблять, подозревать, рассказывать о новых молодых шерифах, которые чудо как хороши, в отличие от «толстяка», его всего трясет, лицо кривится от ненависти. А может после их странной жестокой любви долго лежать без движения, смотреть куда-то наверх и без умолку говорить Мельхису о том, как скоро весь Аль-Бетиль склонится перед ним. Голос его в такие минуты слабеет, на устах появляется улыбка, похожая на детскую, и выглядит это так страшно, что, право же, лучше бы он и дальше кричал и обзывал Мельхиса жирным боровом…
Однажды он привязывается к флакону с благовонным маслом, который обнаруживает в покоях. Сравнивает Мельхиса с толстой глупой бабой — не хватает, мол, только млечных грудей для вящего сходства, язвит словами Эльмиру, предлагает Мельхису примерить ее платье. Кричит, что был дураком, когда связался с ним, ведь вокруг столько крепких рук, а он из жалости вцепился в этого шута, который наслаждается за его счет… И внезапно бьет.
Даже мягкосердечный Мельхис не выдерживает. Он бледнеет от долго копившегося гнева, решительно поднимается и указывает на двери:
— Довольно, Сархан. Я устал от тебя. Мне наскучила твоя злоба, и я более не намерен терпеть тебя в доме. Пусть найдется другой хозяин, что согласится сносить побои от гостя. Пусть найдется другое сердце, что согласится быть растоптанным твоей ногою. Но не мое. Уходи сию же минуту и никогда не показывайся мне на глаза.
Сархан на мгновение теряется, пугается и отводит взгляд, точно дитя, пойманное на краже сладостей. Потом принимает горделивый вид и пытается усмехнуться:
— Ты пожалеешь, Мельхис. Если ты изгонишь меня, кто же будет утолять твою похоть? Пожалеешь, поверь! Не все содеянные глупости легко исправить!
Страница 26 из 74
