Иногда мне кажется, что я не человек, вовсе не человек, но какое-то сложное соединение хлора. Быть может, таких не было прежде. Или, если и бывали когда-то, то после их существования они многие века, долгие десятилетия пребывали в забвении…
29 мин, 29 сек 11519
Что бы я сделал, если бы догнал Анюту? Если бы она оказалась живою и реальною. Хотя могла ли она оказаться живой и реальной?! Быть может, снова бы упал пред нею на колени. Быть может, всего лишь тихо бы говорил о чём-то и о чём-то тихо упрашивал. Туман, который час назад, кажется, совсем уж собирался рассеяться, вдруг стал ещё гуще, ещё весомее и осязаемее. Я задыхался от этого тумана, от этого воздуха, грудь моя разрывалась как гнилое полотно. Как сюртук карлика, натянутый на великана.
Среди огорода, будто бы даже паря над землёю, мерно проплывал хоровод обнажённых поселянок. Телеса их, весьма далёкие от совершенства, от благородных форм, колыхались, сотрясались, раскачивались. «Девицы, красавицы, душеньки, подруженьки, разыграйтесь, девицы, разгуляйтесь, милые!», — распевали поселянки нестройным хором. Одна из них, видно, совсем пьяная, упала на спину, прочие стали поднимать её, а песня меж тем продолжалась. «Затяните песенку, песенку заветную, заманите молодца к хороводу нашему»… Гнусный, гнусный Чайковский! Впрочем, все поселянки безбожно фальшивили, и от Чайковского практически ничего не осталось, осталась одна гнусность! Бегал ещё человек с распылителем, и из раструба его причудливого агрегата, со зловещим шипением, вырывались струи то ли разведённого на воде мела, то ли чего-то совсем уж ядовитого и неудобоваримого. Он прыскал на деревья, он прыскал на кусты, на землю, на пьяных поселянок. В огороде, посреди полузатоптанной межи, ползла тёмная гадюка, и над нею копошился какой-то голопузый и босоногий деревенский ребёнок. Зачем над гадюкою копошился ребёнок? Не надо ребёнку копошиться ни над какою гадюкою! Нагая старуха с отвисшими грудями и дряблым задом, старуха из этого дьявольского хоровода гадко подмигивала мне: «Как заманим молодца, как завидим издали, разбежимтесь, милые, закидаем вишеньем. Вишеньем, малиною, красною смородиной»… — была ещё песня. Потом старуха высунула мне язык и с хохотом убежала вслед за своими бесстыдными товарками. И вот они все пошли по новому кругу. Забор поодаль покосился и даже местами упал; впрочем, казалось, что он от построения своего всегда был таким и никаким иным быть не мог. Место такое, время такое, народ такой, что и покосившиеся заборы для них — доблесть. Доблесть и единственное достояние их. Мир — величайшая первородная сволочь, я точно знал это, а с иллюзиями же никакими не соглашался; впрочем, при таком Боге ничего другого ожидать и невозможно.
— Анна! — отчаянно сказал я, в пустоту сказал, в воздух сказал, в проклятый этот, безжалостный воздух. — Анна, жена моя, смерть моя, тоска моя, одиночество моё, где же ты, Анна?! — сказал я. — Анна! — сказал ещё я. — Виновен я в жизни своей, виновен я в смысле своём, виновен в слабости рук, в ветхости чресл, в скудости колен… Виновен я, но и вы все виновны тоже! Да-да, виновны! Так сбросим же вины наши, стряхнём их со своих плеч, окунёмся в радость, в беззаботность, в безмыслие! Будем, как дети, как птицы, как деревья лесные, как каракатицы в море, как перистые облака над преподлейшим этим вашим горизонтом! Только не будем более как человеки! Не надо быть нам более никакими человеками! Анна! — сказал я. — Анна!
Ответом мне была глумливая песня поселянок, шипение распылителя, туман, который угнетал и обижал мою грудь… Где-то вдалеке ещё грохотал трактор… Мычала чья-то глупая корова, единственная, должно быть, утеха столь же глупого хозяина или столь же глупой хозяйки… День только начинался, а столько он уж принёс подлого, несчастного, недостоверного! Как, быть может, ни один из дней моих!
Волк медленно сходил с крылечных ступеней. Я вдруг понял: он не мог причинить никакого вреда, он был на верёвке, на поводке. Человеки! Двуногие! Зачем держите вы самого свободного, самого безжалостного из животных на поводке?! Впрочем, они и Бога своего содержат на поводке, для прекраснодушия, для благообразия, и люпуса — для забавы, для насмешки, для щекотки нервов.
«Не ходи подслушивать песенки заветные. Не ходи подсматривать игры наши девичьи»… Я, впрочем, никуда и не ходил, я стоял, прижавшись спиною к бревенчатой развалюхе, где только что был унижен я. Плечи мои сотрясались рыданиями. Устал уж я в этой жизни ногами своими ходить по кручинам, меланхолиям и неудовлетворённостям! Душою своей неприкаянной по ним шествовать. Кровь и грязь засыхали, стягивая кожу лица, было больно, нестерпимо больно, голова моя кружилась, или, кажется, это сам мир, закружился в пляске, пустился вскачь, рассчитывая, должно быть, стряхнуть всех жалких человечишек с уверенной груди своей. Будто насекомых, столпившихся на беспредельном теле его; чудовищный, небывалый, немыслимый мир! Боже, это Твой мир! Мир, это твой Бог! Стоите вы один другого, что бы вы там о себе ни выдумывали, что бы ни нагнетали, какою бы мистической манною ни обольщали, каких бы миражей, соблазнов и галлюцинаций ни подсовывали в скудное и угрюмое обращение наше! Боже, Боже! Анна! Анна!
— Снято! — сказал Костя.
Среди огорода, будто бы даже паря над землёю, мерно проплывал хоровод обнажённых поселянок. Телеса их, весьма далёкие от совершенства, от благородных форм, колыхались, сотрясались, раскачивались. «Девицы, красавицы, душеньки, подруженьки, разыграйтесь, девицы, разгуляйтесь, милые!», — распевали поселянки нестройным хором. Одна из них, видно, совсем пьяная, упала на спину, прочие стали поднимать её, а песня меж тем продолжалась. «Затяните песенку, песенку заветную, заманите молодца к хороводу нашему»… Гнусный, гнусный Чайковский! Впрочем, все поселянки безбожно фальшивили, и от Чайковского практически ничего не осталось, осталась одна гнусность! Бегал ещё человек с распылителем, и из раструба его причудливого агрегата, со зловещим шипением, вырывались струи то ли разведённого на воде мела, то ли чего-то совсем уж ядовитого и неудобоваримого. Он прыскал на деревья, он прыскал на кусты, на землю, на пьяных поселянок. В огороде, посреди полузатоптанной межи, ползла тёмная гадюка, и над нею копошился какой-то голопузый и босоногий деревенский ребёнок. Зачем над гадюкою копошился ребёнок? Не надо ребёнку копошиться ни над какою гадюкою! Нагая старуха с отвисшими грудями и дряблым задом, старуха из этого дьявольского хоровода гадко подмигивала мне: «Как заманим молодца, как завидим издали, разбежимтесь, милые, закидаем вишеньем. Вишеньем, малиною, красною смородиной»… — была ещё песня. Потом старуха высунула мне язык и с хохотом убежала вслед за своими бесстыдными товарками. И вот они все пошли по новому кругу. Забор поодаль покосился и даже местами упал; впрочем, казалось, что он от построения своего всегда был таким и никаким иным быть не мог. Место такое, время такое, народ такой, что и покосившиеся заборы для них — доблесть. Доблесть и единственное достояние их. Мир — величайшая первородная сволочь, я точно знал это, а с иллюзиями же никакими не соглашался; впрочем, при таком Боге ничего другого ожидать и невозможно.
— Анна! — отчаянно сказал я, в пустоту сказал, в воздух сказал, в проклятый этот, безжалостный воздух. — Анна, жена моя, смерть моя, тоска моя, одиночество моё, где же ты, Анна?! — сказал я. — Анна! — сказал ещё я. — Виновен я в жизни своей, виновен я в смысле своём, виновен в слабости рук, в ветхости чресл, в скудости колен… Виновен я, но и вы все виновны тоже! Да-да, виновны! Так сбросим же вины наши, стряхнём их со своих плеч, окунёмся в радость, в беззаботность, в безмыслие! Будем, как дети, как птицы, как деревья лесные, как каракатицы в море, как перистые облака над преподлейшим этим вашим горизонтом! Только не будем более как человеки! Не надо быть нам более никакими человеками! Анна! — сказал я. — Анна!
Ответом мне была глумливая песня поселянок, шипение распылителя, туман, который угнетал и обижал мою грудь… Где-то вдалеке ещё грохотал трактор… Мычала чья-то глупая корова, единственная, должно быть, утеха столь же глупого хозяина или столь же глупой хозяйки… День только начинался, а столько он уж принёс подлого, несчастного, недостоверного! Как, быть может, ни один из дней моих!
Волк медленно сходил с крылечных ступеней. Я вдруг понял: он не мог причинить никакого вреда, он был на верёвке, на поводке. Человеки! Двуногие! Зачем держите вы самого свободного, самого безжалостного из животных на поводке?! Впрочем, они и Бога своего содержат на поводке, для прекраснодушия, для благообразия, и люпуса — для забавы, для насмешки, для щекотки нервов.
«Не ходи подслушивать песенки заветные. Не ходи подсматривать игры наши девичьи»… Я, впрочем, никуда и не ходил, я стоял, прижавшись спиною к бревенчатой развалюхе, где только что был унижен я. Плечи мои сотрясались рыданиями. Устал уж я в этой жизни ногами своими ходить по кручинам, меланхолиям и неудовлетворённостям! Душою своей неприкаянной по ним шествовать. Кровь и грязь засыхали, стягивая кожу лица, было больно, нестерпимо больно, голова моя кружилась, или, кажется, это сам мир, закружился в пляске, пустился вскачь, рассчитывая, должно быть, стряхнуть всех жалких человечишек с уверенной груди своей. Будто насекомых, столпившихся на беспредельном теле его; чудовищный, небывалый, немыслимый мир! Боже, это Твой мир! Мир, это твой Бог! Стоите вы один другого, что бы вы там о себе ни выдумывали, что бы ни нагнетали, какою бы мистической манною ни обольщали, каких бы миражей, соблазнов и галлюцинаций ни подсовывали в скудное и угрюмое обращение наше! Боже, Боже! Анна! Анна!
— Снято! — сказал Костя.
Страница 8 из 8
