Предназначение

— Успокойся, мальчик. Не следует начищать полы, пусть даже в святом месте, одеждами своими, оставь прислуге ее работу. Встань.

Мальчишка с трудом поднялся, пряча взгляд. Был это, конечно, тот самый ученик, коего выгнала сегодня прочь из зала мать Геральда. Я подошел ближе, осторожно взял его за подбородок, отчего юнец мой непроизвольно дернулся, и заставил взглянуть мне в глаза:

— Из-за сегодняшней неудачи скорбишь? Отчего же столь сильно?

Отрок упрямо сжал губы, и на лице его отразилось нечто, чего я прежде не видел, — строптивость и гордость, даже страх в нем победили они. Юноша закрыл глаза и молчал, словно показывал: убей меня, если хочешь, ничего я тебе не скажу.

Я отпустил мальчишку и спросил:

— Ответь мне, кто ты и откуда? Как имя твое?

Он сглотнул, открыл глаза и ответил:

— Матиас… сир. Наше поместье недалеко от Иллума-Надина.

Иллума-Надин… Сколь многим я обязан этому городу.

— Вот что, юный Матиас. Я хочу побеседовать с тобой, если, конечно, нет у тебя более важных занятий, — на секунду я позволил голосу своему звучать иронично.

— Нет, верховный лорд Арантир… — я выдержал паузу, дабы услышать эти слова.

— Какая удача! — после сего замечания я стал серьезнее. — Ступай же к себе, омой лицо свое и уйми слезы, а после того приходи на балкон. Во втором ярусе, знаешь?

Отрок мой кивнул.

— Вот и славно. Буду ждать тебя там. Заблудишься — прикажи слугам проводить тебя. И приведи одежду в порядок, дитя.

Я неспешно шел к месту назначенной встречи и думал о Матиасе.

Трудно было мальчишке. Мало того что его отягощали телесные потребности — все в кругу нашем пугало его: мертвая плоть, вид и запах тления; неупокоенные души, нередко буйные, страшные, порочные, — были среди них такие, что не справлялись с ними и опытные некроманты; странная магия; строгие учителя, живые и пребывающие в нежизни; суровые правила, непонятные пока ритуалы и иные черты бытия нашего… Одинок он был, тосковал, видно, по дому, а вследствие юности ему непросто было найти здесь товарища, подходящего по возрасту и нраву. Я видел, как он украдкой смотрел на Зару — девицу, что проявила на уроке матери Геральды особое старание, но та была старше, испытывала радость, лишь вонзая ножи в хладные трупы, и ничего, кроме презрения, не выказывала ему… Сидеть бы ему еще лет пять, а то и десять в родном поместье под крылом любящей матушки, уплетать за обе щеки медовые пирожки, читать да учиться. После уж, если бы на то была его воля, он мог явиться к нам и продолжить восхождение к высотам познания. Молод он был, слишком молод…

Я невольно вспомнил себя в былые времена. Обычно я гнал прочь подобные воспоминания — ничего не давали они, кроме беспокойства, не приносили пользы душе моей, — но сейчас отнесся к ним со всем возможным вниманием, ведь они могли подсказать мне, как поступить. Учился я много и долго, немало переменил мест в поисках нового знания, но был все же старше Матиаса даже в начале пути. Впрочем, и в более поздние годы многие меня недолюбливали. Одни считали еретиком за то, что я не участвовал в спорах о единственно верном обличье Асхи и о путях поклонения ей. Другие называли трусливым и жалким за то, что я не пытался верховодить и оттирать локтями соратников, не стремился затмить их любой ценою; они полагали, что нет у меня ни силы, ни мужества, ведь я не проявлял ни страсти к оружию, ни любви к поединкам, предпочитая им уединение с книгами и духовные упражнения. Третьи им возражали, говоря, что я коварен и опасен, что лишь выжидаю, точно паук, момента, дабы насладиться сполна властью, кровью и местью… Конечно, я не находил в том приятности, но когда полностью предал себя Асхе, сии нелепицы перестали быть для меня значимыми. Однако многие из тех, кто отвергал и ненавидел меня, находились здесь, в Эрише, и имели определенное влияние, хоть и не решались выступить против меня открыто, памятуя о судьбе глупцов, что пошли наперекор воле Асхи несколько лет назад. Я вполне мог опасаться за своей спиной заговора и понимал в глубине души, почему столь сильно боится за меня заботливая и прозорливая мать Геральда…

Юный Матиас не был готов к нашему обучению, но для чего-то Асха привела его к нам именно сейчас. Такова была ее воля, чтобы мы встретились с ним сегодня, и вряд ли для того, чтобы я просто изгнал его и тем отвратил от верной дороги. Кем станет он, если сейчас собьется с пути? Как будет жить, если потеряет веру, и не только в наше искусство, но и в себя, а возможно, и в саму богиню, в благое служение ей? Следовало понять, чего желает от меня сейчас владычица моя, и исполнить в точности.

Я вышел на балкон, опустился на скамью и долго смотрел в ночное небо Нар-Эриша, и звезды казались мне сияющими очами самой Асхи, столь далекой и столь близкой, столь недоступной и столь желанной.