Предназначение

На балконе

Госпожа и владычица моя, как же так? Отчего великий Белкет узрел тебя в ином обличье? Понимаю, что я ничтожен в сравнении с ним, но все же… Отчего вместо истинных ликов твоих я видел родительницу, древнюю Геральду и отважную ученицу свою? Неужели душа моя нечиста, слишком занята привязанностями и воспоминаниями, и они препятствуют тому, чтобы я к тебе приблизился? Или по великому своему милосердию ты показалась мне в виде тех, кого знал я лучше прочих, дабы стать для меня понятнее и вызвать в душе моей еще большую любовь, хотя возможно ли любить сильнее? Ведь я и сейчас готов раствориться в тебе, исцелить твои раны, защитить тебя, пусть и ценою окончательной смерти своей, и это лишь самое малое, что я мог бы отдать тебе! Орнелла пожертвовала собою ради великого дела твоего и не колебалась, так неужто я окажусь трусливее и не потеряю за тебя душу свою?

— Владыка Арантир…

Когда я обернулся, Матиас вздрогнул и попятился. Высохли слезы мальчика, хотя глаза его под припухшими веками все еще были красны.

— А, дитя мое. Отчего ты так пугаешься?

— Простите, верховный лорд Арантир, я не хотел… Просто вы сидели так неподвижно, словно… — мальчишка запнулся и опустил глаза.

— … словно умер? — закончил я за него. — В чем-то ты прав, мой мальчик, но умирать не так страшно, как кажется, поверь мне, особенно если жертвуешь жалкими страстями и позывами ненасытной плоти ради высшей пользы. Но не о себе хотел я поговорить с тобой. Садись рядом.

Мальчишка опасливо опустился на скамью, отдалившись от меня, насколько смог, то ли из уважения, то ли от страха и отвращения — при моих словах он опять побелел.

— Расскажи мне, дитя, о том, что произошло сегодня, точнее, уже вчера. Отчего ты не подчинился матери Геральде?

— Я… — Матиас беспокойно поежился и сцепил руки в замок. — Я просто испугался. Я исправлюсь, владыка Арантир. Я извинюсь перед матерью-наставницей…

— И снова попытаешься упасть в обморок? Посмотри-ка на меня, сын мой.

Нехотя и опасливо мальчишка обратил ко мне взор, и я сумел заглянуть ему в глаза:

— Ты лжешь, мальчик. Недостойно будущему служителю Асхи осквернять неправдой уста свои. Мне не лги никогда — тебе обман твой кажется незаметным, но для меня он полыхает, словно адское пламя. Уйми свой страх. Не за тем я призвал тебя сюда, чтобы слушать почтительные отговорки или карать за правду. Скажи то, что лежит на душе.

Матиас тяжко вздохнул, сжал теснее руки свои и молвил тихо:

— Лорд Арантир… Не знаю, могу ли я спросить вас…

— Что угодно спрашивай, сын мой. Я к твоим услугам, — при этих словах моих на щеках мальчика снова выступил румянец. Отчего-то беседа наша напомнила мне разговоры с Орнеллой, поначалу столь же боязливой, хоть я и не мог понять, почему они внезапно вспомнились мне.

— Владыка Арантир… Мать Геральда не верит мне, и остальные тоже не верят. Они думают, я недостоин служить Асхе, думают, я случайно попал сюда, но уверяю вас, это неправда! — он вдруг заговорил с глубокой убежденностью, необычной для столь юного существа, и видно было, что давно хотел поведать кому-нибудь обо всем. — Отец мой был целителем и бальзамировщиком, и я всегда хотел стать таким же, хотел посвятить свою жизнь богине. Я не смею судить матушку-наставницу, не могу спорить, я ничтожен — и сам по себе, и в сравнении с ней, и явно неправ, сир… Но, верно, я чего-то не вижу, не могу уяснить себе. Если позволите…

— Говори.

— Может быть, я глуп, греховен и потому слеп, но не пойму одного: неужели для того, чтобы сделаться некромантом, чтобы слышать души усопших и отпускать их, чтобы служить Асхе и отдать ей жизнь свою — ну, вот как вы отдаете, надо непременно…

Он вдруг осекся — видно, ему показалось, что я посчитал слишком дерзкими его слова. Пришлось мне снова продолжить вместо него:

— … непременно вонзать ножи в мертвые тела?

Матиас кивнул и опустил голову.