Предназначение

— Нет, дитя мое, — я не мог солгать, но заговорил примирительно, — конечно же, нет. Однако не просто так, но из любви к вам и ради пользы проводит вас через это тяжкое испытание мать Геральда. Поразмысли сам: можно тренироваться на простых мишенях, на мешках с песком, на чучелах, набитых соломой, это легко, но что будет с тобой, когда ты окажешься в настоящем бою? Когда противник наставит на тебя оружие, и у тебя будет одно мгновение, кое и определит, кто из вас останется жив? Сам уразумей: сотню раз ты погибнешь, пока решаешь, можно ли коснуться чужого тела, дозволено ли пронзить его клинком, и что проку тогда от занятий и обучения твоего? В сражении будешь ты либо первым, либо мертвым — иное невозможно, сын мой, и слишком хорошо знает об этом мудрая мать Геральда, великая и опытная воительница. Должны вы, ученики наши, преодолеть себя, переломить в себе страх и справедливую мысль о неприкосновенности тела — лишь для того, чтобы иметь возможность защитить собственную жизнь, тех, кто вам дорог и кому вы поклялись в верности. Есть и иной смысл в этих занятиях: нужно ощутить разницу между живым и мертвым, дабы не приписывать разлагающейся плоти чувств и впечатлений человеческой души. Сие для вас и повод задуматься о нежизни — она есть сочетание жизни и смерти, уникальная связь, разрешенная нам по воле Асхи ради благих целей. Принимать ее или нет, в каком виде и каким путем поддерживать, каждый решает сам, но выбор этот важнейший в нашей судьбе, никакой другой с ним не сравнится. Согласен ли ты? Сможешь ли проявить духовную силу и преодолеть себя?

Матиас слушал беспокойно, взор его то вспыхивал, то угасал, точно он вел внутренний спор сам с собою.

— Посмею ли я возразить вам, верховный лорд Арантир? Все, что вы сказали, поистине справедливо. Боюсь только, не смогу я… Не справлюсь с собой.

— Договаривай, мальчик, — я видел, что юноша высказал не все, и положил ему руку на плечо; он замер, но хотя бы не шарахнулся от меня, точно испуганный жеребенок.

— Дело, может быть, в отце, владыка Арантир… Он всегда говорил мне, что тело, как и душа, священно, и живое, и мертвое, и считал, что глумиться над ним или причинять ему напрасный вред значит осквернять и его, и себя. Когда его просили о бальзамировании, что усопших перед погребением, что тех немертвых, кто еще не успел или не был способен восстановиться, он считал это едва ли не самой достойной работой и так устранял следы ранений, болезней и тления, что никто по виду не отличил бы тела после его вмешательства от истинно живых… Он говорил мне, что только почтение к телу как к священному сосуду, как к дару Асхи позволяет ему достигать совершенства в своем искусстве. И я… я согласен с ним, владыка Арантир. Для меня тело тоже священно, для меня оно почитаемый сосуд, подаренный богиней, потому я и не могу с ним вот так — кинжалы в него метать, стрелы пускать, мечом рубить… И сам не могу, и память отца предавать не хочу. Пожалуйста, сир, простите меня, но я правда не сумею.

Я взглянул на Матиаса и поразился произошедшей в нем перемене. Он смотрел на меня в упор — почти так же, как Орнелла, когда открывалась мне, рассказывала о том, в чем в глубине души своей была убеждена, — и говорил с жаром, с обреченностью и одновременно с гордостью, и глаза его сияли. Нет, Матиас не был слабым — просто был иным, мне редко встречались такие среди нашего ордена. Я понимал, сколь трудно ему придется, и ответил ему, как думал:

— Не за что прощать тебя, сын мой, и не за что судить. Напротив, я рад: ты обрел понимание, какого иные не достигают за столетие. Справедливы слова твоего отца, да пребудет его душа с миром подле Асхи. Но скажи, юный Матиас, что произошло с ним? На войне можно было бы ожидать всего, но если в мирное время кто-то посягнул на целителя и ученого… Обещаю, я не оставлю сего, найду того, кто погубил достойного мужа, ждет виновного самая суровая кара. Знаешь ли ты, кто это был?

— Да благословит вас Асха, владыка Арантир… Боюсь только, что никто не сможет покарать убийцу отца, — болезнь сгубила его. Он ушел полгода назад. В поветрие, что принесли нам с товарами из дальних земель, он закрыл путь в несколько поместий, дабы зараза не распространялась дальше, ходил за лежащими в горячке, сам заболел и умер, не успел исцелиться — все его силы ушли на то, чтобы вылечить других…

— Так он оставался живым? — изумился я. — Но ведь принять посвящение он мог даже на смертном одре, а после того, владея такими знаниями, как ты описываешь, легко восстановить тело свое и еще много веков приносить великую пользу! Почему он отказался от выгод нежизни?

— Он… Я не знаю, как сказать, сир.

— Не бойся, продолжай. Нас никто не слышит.