Предназначение

— Он не хотел, владыка Арантир. «Есть те достойные, что сохраняют и в нежизни чувствительность души и способность к любви и состраданию, даже при холодном сердце выполняют исправно долг, но я, жалкий грешник, не уверен в себе. Как я смогу врачевать, если забуду о том, что такое телесные невзгоды? Как стану отпускать души грешных, если не буду сочувствовать им, вспоминая сам о своих прегрешениях и понимая, какой стыд и какую скорбь они испытывают? Сумею ли выполнять долг бальзамировщика, если не буду способен разделять печаль по усопшему, если не захочу избавить его близких от избыточного страдания и предъявить им того, кого они любили, в должном виде, в котором они знали его и хотят запомнить? Нет, Матиас, нежизнь не позволит мне этого, и я не должен ее принимать», — так он говорил. За ним отказалась и матушка, чтобы быстрее воссоединиться с ним, если будет на то воля Асхи…

Глаза Матиаса снова наполнились слезами.

— Печален твой рассказ, мальчик мой. Я разделяю твою скорбь. И то ужасно, что ты потерял отца, будучи совсем юным, и то, что столь великий и мудрый человек так рано покинул нас, исполняя свой долг, а бесценные знания его теперь навеки утрачены.

— Не утрачены, владыка Арантир! Не совсем… — лицо отрока моего вдруг посветлело. — Я собрал, что смог, все, что осталось после отца, сохранил, а что он не успел записать, то сам записал по памяти, ведь я часто был рядом с ним… По воле матушки я привез эту тетрадь сюда, в Нар-Эриш, и господин ректор согласился по ее просьбе посмотреть собранное. И предложил мне остаться и учиться…

Вот оно что.

— Но я подумал, владыка Арантир… — Матиас снова всхлипнул. — Верно, и правда я ни на что не гожусь, ничего у меня не выйдет. Все здесь сильные… Сильные, жестокие, ничего не боятся. Я здесь лишний, сир, и мне все время напоминают об этом, — в голосе его послышались обида и гордость. — Лучше уж я сам уйду, не дожидаясь, пока меня изгонят с позором на глазах у всех…

— Это верно, — с напускным сочувствием произнес я. — Жаль, конечно, но раз уж ты так решил, значит, решил. И в самом деле, зачем бороться и испытывать боль…

Мальчик смотрел на меня с удивлением, не понимая, к чему я клоню.

— В любом случае уже слишком поздно, юноша, ступай выспись. Завтра с утра зайдешь ко мне… м-м… попрощаться, и я желаю, чтобы ты явился в мои покои с достоинством, присущим слуге Асхи, а не как тоскующее привидение.

— Благодарю вас, владыка Арантир… Простите, что отнял у вас время… И за кинжалы тоже спасибо, сир.

— Про кинжалы забудь, а что до времени… Я сам призвал тебя сюда, не забывай. Скорее уж мне виниться за отнятый у тебя сон. Беги, еще успеешь вздремнуть, если перестанешь глодать себя.

Юнец мой неловко поклонился и, вздохнув, побрел прочь. Я же, поднявшись, перед уходом взглянул еще раз на ночное небо и возблагодарил создательницу и покровительницу свою. Теперь я знал, что делать.

За чашей

— … Неосторожен он, не думает совсем о себе. Ни охраны ему, видите ли, не надо, ни оружия! Несколько лет его знаю, и постоянно так! И на душе моей все тяжелее. В Нар-Анкар отбывает — каждый раз боюсь, что не вернется… Прямо хоть встань на пороге комнат его да не выпускай. А одной нежитью не обойдешься, приходится терпеть всех этих вокруг него…

— Отчего вы так тревожитесь, госпожа Геральда? Даже если ваши подозрения справедливы, уж кто-кто, а владыка наш сумеет за себя постоять.

— Да очевидно это, друг мой… Но представляешь ли ты, сколько у него недругов?! Греховодники, невежды, завистники, обиженные судьбой, пожираемые неутолимой жаждой власти и славы, понимающие, что никогда им не стать такими, как он, и тем не менее алчущие почестей! Желающие, чтобы им кланялись и их самих называли избранными! Уж ничего им, кажется, не надо, ни богатства, ни изобильной трапезы, ни вина, ни плотских утех, ни роскоши, жили бы в спокойствии, совершенствовали дух свой да восхваляли Асху — нет, всё никак не уймутся! Шипят за спиной, ненавидят тихо; внешне покорные, того гляди нож ему в спину воткнут… Даже в наших стенах, где, казалось бы, он под защитой, не все мне нравится. Не раз уже замечала: то распоряжение его не исполнят, если не проследить, то поступят словно назло, то сплетни разносят, и концов не сыщешь! Все кланяются, все отпираются: что вы, матушка, что вы, это не я! Не только он лжи не переносит, я тоже не терплю сего, а лжецов у нас, видно, расплодилось немало. Если только доберусь я до того, от кого все это исходит, верь моему слову, Антар: растяну на цепях и всю кровь выпущу по капле! Пусть, подыхая, раскаивается, грязная тварь…

— Не волнуйтесь, милая госпожа Геральда. Если у вас будут подозрения, лишь укажите, за кем проследить, и я прослежу.

— Да если бы были… Давно бы допросила сама и заставила перед смертью лежать у него в ногах да молить о прощении. Боятся! Все шито-крыто, все исподтишка… О владыка мой, владыка!

— Прошу вас, госпожа Геральда…