Прегрустные превращения

То же самое происходит с женщиной-манекеном, которая воображает, что ее окружают воскресшие чудовища, а она сама всегда была манекеном. Ей кажется добродетельным поступком терпеливо сносить эту жизнь в смерти, тогда как на самом деле она цепляется за свое существование в доме не по призванию, а по необходимости. Я иногда слышу, как манекен разговаривает с засохшей геранью в старом горшке. Живые люди обращаются к другим живым, чтобы побеседовать с ними, а она ведет разговор с мертвой геранью, просто чтобы высказаться. Жена-манекен говорит о своем супруге, не выражая при этом ни добрых, ни злых чувств: «Теперь он превратился в пугало». Потом речь заходит о сыне: он стал снеговиком. Затем она упоминает второго сына — сразу видно, что у нее не все дома: «Он тоже умер, чтобы стать псом». Да, да, именно так эта дура и говорит. «О ком это она?» — спрашиваю я себя, вылизывая свою шерсть, где не найдешь ни одной блохи. Засохшей герани женщина-манекен рассказывает обо всех и не говорит только о себе. Неужели ей не ясно, что сейчас она просто безголовая кукла, это ясно каждому, кто только на нее взглянет, и так будет всегда, во веки веков, потому что она так же близорука, как остальные, и не способна понять, что и над ней довлеет проклятие. Страшный грех этих людей — они сами обрекают себя на страдание — состоит в их неспособности стать проницательными из-за искренней уверенности в своей проницательности.

А я — простой, живой и бодрый пес, которому дозволено смеяться над призрачными существами.

Этот мир обескровлен и немощен. Я лаю по привычке.