Превратности колдовства

Я хотел жить, поэтому помотал головой, наконец чувствуя пробирающий до костей страх перед тем, что будет на той стороне полета вниз. И мне позволили вновь встать и перевести дух.

— Как и он не знал про тебя. Не догадывался. А я не мог сказать ему правду… по той же причине, почему не убил твоего отца, — сказал хрипло и, мне кажется, подавленно и с сожалением этот парень с повязкой, глубоко затягиваясь дымом и выдыхая через несколько секунд густое сизое облако.

— Ты знал, что я… что у меня такое прошлое? — я убрал его хватку со своего плеча и размял его, убирая онемение: «А сила-то у него»…

Он кивнул:

— Такое не может не оставить отпечаток. Но я не вправе был вмешиваться в ход вещей, только отговаривать — но никак не указывать на то, что вы не пара. По своей воле, по своим разумениям я не могу воздействовать на чьи-либо судьбы сильно. Даже то, что я вытащил его из подвала, было позволено свыше, потому что его бы нашли — но позже, и я лишь ускорил это. Подписавшись быть должником у шайтана… не последнего шайтана в иерархии Саудовской Аравии.

— Ради Фини? — я немало удивился: ангелы мне не кажутся способными идти на сделки с рогато-хвостатой нечистью.

— Не тебя же, — буркнул.

— Но почему? Кто он для тебя?

Кириэль без слов посмотрел мне в глаза, но уже без какого-либо гнева или малейшей злобы — с изучающим интересом, спросив:

— У тебя уже была любовь, Ноа? — и впервые обратился ко мне по имени, а не оскорбительным определением.

Мне не надо было думать, чтобы дать отрицательный ответ:

— К тем парням, которых я цеплял, я испытывал симпатию, расположение… влечение, мимолетную страсть. Пусть мне уже двадцать, только с Финей я начал испытывать спокойствие, когда в непосредственной близости кто-то находится, не ждал всякий раз того, что мне могут подмешать снотворное или какую дурь, чтобы обчистить. И я впервые спал крепко, оставаясь у кого-то ночевать.

— Думаешь, что это могло быть приворотом? — не отводил он от меня взгляда и, кажется, даже не моргал.

Солгать? Сомневаюсь, что он не расколет.

— Да. Хотя мне стыдно за такие мысли…

— Руфин не использовал в отношениях с тобой никакой волшбы. Если только настойку тебе капал от головной боли и засовывал заговоренную наудачу монетку в карман. Приворот при длительном использовании вызывает одержимость, а он сюда приехал не жить, а только для учебы, и преследователь ему не нужен. Поэтому все у вас само собой… вышло, — сделав паузу и стряхнув пепел с сигареты, Кириэль продолжил: — Представь, что у Руфина был бы ребенок, о котором знал бы только ты один. Что бы ты сделал, если бы после его смерти у ребенка остался только ты? Его не на кого оставить, потому что это равносильно подписанию для него смертного приговора. Что бы сделал? С ребенком, символом того, что в его сердце был еще кто-то?

Я вцепился в перила за спиной:

— Где он успел?!

Этот парень с повязкой не повел и бровью:

— Я говорю: представь. Гипотетически.

— Не знаю, — признался, опустив голову. — Мне сложно решить…

— Я не смог бросить того ребенка. Хотя и знал, что он должен был умереть. Это была девочка, месячный младенец… Ее мать была носителем колдовского дара, а не тем, кто его использует, но в то время на кострах жгли почти всех обвиненных, это была истерия, Франция… И костер ей складывал отец ее ребенка.

Меня будто током ударило и пробрало до самых кончиков пальцев. И, когда сигарета была докурена почти до фильтра, Кириэль ее бросил и затушил ногой, уводя взгляд в сторону:

— Той девочкой была прапрабабушка Руфина. Я увез ее в Россию, где одержимые фанатики не добрались бы до нее, помог встать на ноги. Поплатился, конечно, но не жалею об этом. После падения я смог спокойно находиться рядом с этой семьей, не взвешивая каждый свой шаг из боязни неодобрения сверху. Хотя, опять же, радикально ни на что воздействовать не могу, потому что тогда пересеку грань — и тогда начальником моим станет кое-кто из Геенны. А сейчас я свободен, пусть и под надзором.

— Тогда твои крылья станут полностью черными? — поинтересовался я, заметив у самого основания их несколько белых и будто светящихся перышек.

Он кивнул, вставая рядом со мной и убирая их, будто втягивая в спину:

— Грань очень тонка…

Я сглотнул вставший в горле ком, прикрыв глаза и укладывая узнанное в голове — и решился спросить, недоумевая от такой откровенности:

— Зачем ты мне все это рассказал? Ты же меня терпеть…

— На наших глазах испытывали муки те, кто нам бесконечно дорог, — не дал он мне договорить, глядя перед собой будто в никуда, — и, имей я тогда смелость вытащить Анжелин из костра, я бы не позволил ей гореть снова. Тебе же дан шанс не позволить гореть Руфину…

— Но ты же меня терпеть не можешь! Зачем? — заупрямился я — за что и получил наотмашь по лицу.

— Потому что, посмотрев тебе в глаза там, под землей, я не увидел всего того, что видел в глаза Стефана, когда разгорался огонь под ногами той, которая его любила. Ты простил Руфина. Простил, как прощал его выходки до этого.