Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
50 мин, 19 сек 7580
Молчу, собираюсь с мыслями. Мыслей мало и они разбегаются.
— Помню, но не всё. Смутно. Я был в клинике?
— Да. Плачет.
Обнимаю её за плечи: «Не плачь, всё же кончилось».
— А Андрюша там остался, мёртвый. У него изо рта что-то ужасное полезло — с трудом сглатывает слюну — и он умер. А перед смертью говорит: все мы сюда возвращаемся, все, и твоему писателю скажи, чтоб знал — а потом и полезло, и полезло что-то, и чуть ли не живое из него, извивается«… Забилась в истерике.»
— Всё, всё. Стоп. Завтра. Потом. Всё потом, — успокаиваю, — завтра обо всём поговорим. А сейчас давай чайку сделаем. Сегодня ни о чём не думаем, отдых. Мне надо в голове порядок навести. Я еще не совсем вернулся. И наркоз.
Веду её на кухню, ставлю чай. Она всё плачет.
Принцесса. Ночь.
Странный мужик какой-то. Все в вагоне сидят, а он стоит. Большой, грузный, лицо рыхлое, ноздреватое. На меня смотрит.
А Мямля широко глаза раскрыла, накрашена, как никогда: Это твой молодой человек? — шутит.
Мне и смешно, и неудобно: какой же он молодой, ему на вид лет 40-50 дашь, да и не знаю я его. Вот и качаю головой, а сама улыбаюсь.
— Смотри, он подходит.
Кажется, Мямля сама испугалась. А уж как я испугалась — сказать непросто. Он над нами возвышается, запах от него бомжатный.
А другие пассажиры сидят, себе под ноги смотрят, словно что-то нужное на пол уронили. Боятся тоже.
— Ты меня не узнаешь, дорогая? — голос грудной, с отдышкой — владелец голоса жирный ужасно.
— Вы, извините, мне…? — едва отвечаю.
— Тебе, черт задери, тебе, не твоей же, блядь, подружке, не знаю, как зовут.
— — Мямля, — отвечаю, — но это не по паспорту, это… кличка.
Тут я сама замялась. Я ведь его в первый раз вижу, а разговариваю, словно со знакомым.
Ну и соседи по вагону расслабились, зайцы-кролики: вроде как двое старых знакомцев беседуют, а не бомж к девущкам пристает.
— Сейчас куда едешь? — с нажимом так спрашивает, словно право имеет.
— Вам какое дело, куда я еду?! Мы с Вами незнакомы, — чувствую, меня Мямля осторожно за руку щиплет: мол, не надо его сердить.
А мужик этот краснеет, еще больше надо мной повис и кричит:
«Ты что, шлюха, меня совсем забыла?! Так я сейчас разделаюсь с тобой! Прямо здесь!» У меня сердце бьется, как сумасшедшее, страшно, я цепенею просто. По сторонам осторожно зыркаю — и нет никого: ни Мямли, ни других пассажиров. А мужик все ближе в лицо орет:
«И умника твоего приберу! Так и передай ему, что недолго таким, как он, ждать осталось! Ты ко мне пойдешь, а умник — к свиньям!» — изо рта жуткий запах у него. Я просыпаюсь?
Темно. Счастье какое, это сон! Вот, под простыней слева Чокнутый спит, муж. А сердце у меня все еще прыгает.
За окном вроде свет какой-то красноватый — в щелку штор просвечивает. Ну да Бог с ним, со светом. Я дома, все хорошо. Просто сон плохой. Вот только запомнился он мне очень четко.
Чокнутый. Ночью.
Удивительно непредсказуемая вещь — выглядывать в окно. Особенно когда ночью не спится. Ночью сны переходят в явь: ты вроде уже не спишь, а сон продолжается. Или уже не сон?
Утро? — Нет, вечер.
Черт! Опять нечего жрать дома. В голову словно клин забили, внутри все крутит, тошнит, а даже кофе не осталось. Сколько меня здесь не было?
— Только я сама в магазин схожу, чай сменяю, у тебя наверняка водка осталась… — Посмотри внизу в духовке.
— Пить я уже два года как не пью, на водку меняем чай, иногда даже «кофе»: черное дерьмо, разбавленное вонючими опилками.
— Я возьму одну, не, лучше две — тебе сейчас больше есть надо.
— Какое там — жрать, чаю бы … Сажусь, как оловянный, за стол. Сейчас что, ночь? Почему свет красный из-за окна?!
На улице было темно, туманно. Красный свет прожекторов создавал всему убогому пейзажу какой-то мертвенно-тревожный настрой. Внизу суетились маленькие фигурки, отбрасывали тени, тонули в тумане. Ну, с 11 этажа всегда так видно.
Эта Тонка из магазина выбежала. Вроде она. Да, ее походка. Какие-то уроды на машине, разъездились, суки, жируют, когда людям есть нечего! Осторожнее бы ехали — гололед вроде.
Эй! Они выбегают из машины, бегут к девущке — к Тонке?! Она начинает оборачиваться, первый, самый здоровый с палкой наизготовку… Бегу вниз, вниз, вниз, черт!
Выбегаю на улицу, вахтер даже не заметил, кто это выбежал. Во рту сухо, в голове одна мысль: это всё, всё!
Подбегаю, бросаюсь на колени, на лед к женщине.
Это не она. Какая-то женщина, вроде не из нашего дома. Крови так много! Где эти ублюдки? — Нигде нет. Переворачиваю на спину… Ой! Ччерт! Что с лицом? Ей, кажется, голову проломили. Так: пульс здесь должен быть. Вроде чего-то такое слышится, или у меня в голове кровь бьется. Живая, по-моему.
Начинают возле меня люди собираться. «Что-ж это такое?! — старушка —» божий одуванчик«, — средь бела дня, ой-ой-ой! Убили! Женщину! Убили! Средь бела дня»….
«Скорую! — кричу. Вызовите срочно скорую!» Молодая женщина, красивая:
— Я вызову, я сейчас, я с первого этажа позвоню.
— Да, пожалуйста.
Смотрю на людей вокруг. Меня щас замутит.
— Помню, но не всё. Смутно. Я был в клинике?
— Да. Плачет.
Обнимаю её за плечи: «Не плачь, всё же кончилось».
— А Андрюша там остался, мёртвый. У него изо рта что-то ужасное полезло — с трудом сглатывает слюну — и он умер. А перед смертью говорит: все мы сюда возвращаемся, все, и твоему писателю скажи, чтоб знал — а потом и полезло, и полезло что-то, и чуть ли не живое из него, извивается«… Забилась в истерике.»
— Всё, всё. Стоп. Завтра. Потом. Всё потом, — успокаиваю, — завтра обо всём поговорим. А сейчас давай чайку сделаем. Сегодня ни о чём не думаем, отдых. Мне надо в голове порядок навести. Я еще не совсем вернулся. И наркоз.
Веду её на кухню, ставлю чай. Она всё плачет.
Принцесса. Ночь.
Странный мужик какой-то. Все в вагоне сидят, а он стоит. Большой, грузный, лицо рыхлое, ноздреватое. На меня смотрит.
А Мямля широко глаза раскрыла, накрашена, как никогда: Это твой молодой человек? — шутит.
Мне и смешно, и неудобно: какой же он молодой, ему на вид лет 40-50 дашь, да и не знаю я его. Вот и качаю головой, а сама улыбаюсь.
— Смотри, он подходит.
Кажется, Мямля сама испугалась. А уж как я испугалась — сказать непросто. Он над нами возвышается, запах от него бомжатный.
А другие пассажиры сидят, себе под ноги смотрят, словно что-то нужное на пол уронили. Боятся тоже.
— Ты меня не узнаешь, дорогая? — голос грудной, с отдышкой — владелец голоса жирный ужасно.
— Вы, извините, мне…? — едва отвечаю.
— Тебе, черт задери, тебе, не твоей же, блядь, подружке, не знаю, как зовут.
— — Мямля, — отвечаю, — но это не по паспорту, это… кличка.
Тут я сама замялась. Я ведь его в первый раз вижу, а разговариваю, словно со знакомым.
Ну и соседи по вагону расслабились, зайцы-кролики: вроде как двое старых знакомцев беседуют, а не бомж к девущкам пристает.
— Сейчас куда едешь? — с нажимом так спрашивает, словно право имеет.
— Вам какое дело, куда я еду?! Мы с Вами незнакомы, — чувствую, меня Мямля осторожно за руку щиплет: мол, не надо его сердить.
А мужик этот краснеет, еще больше надо мной повис и кричит:
«Ты что, шлюха, меня совсем забыла?! Так я сейчас разделаюсь с тобой! Прямо здесь!» У меня сердце бьется, как сумасшедшее, страшно, я цепенею просто. По сторонам осторожно зыркаю — и нет никого: ни Мямли, ни других пассажиров. А мужик все ближе в лицо орет:
«И умника твоего приберу! Так и передай ему, что недолго таким, как он, ждать осталось! Ты ко мне пойдешь, а умник — к свиньям!» — изо рта жуткий запах у него. Я просыпаюсь?
Темно. Счастье какое, это сон! Вот, под простыней слева Чокнутый спит, муж. А сердце у меня все еще прыгает.
За окном вроде свет какой-то красноватый — в щелку штор просвечивает. Ну да Бог с ним, со светом. Я дома, все хорошо. Просто сон плохой. Вот только запомнился он мне очень четко.
Чокнутый. Ночью.
Удивительно непредсказуемая вещь — выглядывать в окно. Особенно когда ночью не спится. Ночью сны переходят в явь: ты вроде уже не спишь, а сон продолжается. Или уже не сон?
Утро? — Нет, вечер.
Черт! Опять нечего жрать дома. В голову словно клин забили, внутри все крутит, тошнит, а даже кофе не осталось. Сколько меня здесь не было?
— Только я сама в магазин схожу, чай сменяю, у тебя наверняка водка осталась… — Посмотри внизу в духовке.
— Пить я уже два года как не пью, на водку меняем чай, иногда даже «кофе»: черное дерьмо, разбавленное вонючими опилками.
— Я возьму одну, не, лучше две — тебе сейчас больше есть надо.
— Какое там — жрать, чаю бы … Сажусь, как оловянный, за стол. Сейчас что, ночь? Почему свет красный из-за окна?!
На улице было темно, туманно. Красный свет прожекторов создавал всему убогому пейзажу какой-то мертвенно-тревожный настрой. Внизу суетились маленькие фигурки, отбрасывали тени, тонули в тумане. Ну, с 11 этажа всегда так видно.
Эта Тонка из магазина выбежала. Вроде она. Да, ее походка. Какие-то уроды на машине, разъездились, суки, жируют, когда людям есть нечего! Осторожнее бы ехали — гололед вроде.
Эй! Они выбегают из машины, бегут к девущке — к Тонке?! Она начинает оборачиваться, первый, самый здоровый с палкой наизготовку… Бегу вниз, вниз, вниз, черт!
Выбегаю на улицу, вахтер даже не заметил, кто это выбежал. Во рту сухо, в голове одна мысль: это всё, всё!
Подбегаю, бросаюсь на колени, на лед к женщине.
Это не она. Какая-то женщина, вроде не из нашего дома. Крови так много! Где эти ублюдки? — Нигде нет. Переворачиваю на спину… Ой! Ччерт! Что с лицом? Ей, кажется, голову проломили. Так: пульс здесь должен быть. Вроде чего-то такое слышится, или у меня в голове кровь бьется. Живая, по-моему.
Начинают возле меня люди собираться. «Что-ж это такое?! — старушка —» божий одуванчик«, — средь бела дня, ой-ой-ой! Убили! Женщину! Убили! Средь бела дня»….
«Скорую! — кричу. Вызовите срочно скорую!» Молодая женщина, красивая:
— Я вызову, я сейчас, я с первого этажа позвоню.
— Да, пожалуйста.
Смотрю на людей вокруг. Меня щас замутит.
Страница 5 из 14
