Фандом: Hellsing. «А всё-таки что у вас за секрет этакий? — доверчиво допытывается старый кривобокий Хирш, снизу вверх глядя в полускрытое лицо. Вы всегда знаете, куда пошёл зверь. Как это?» «Чутьё, — коротко отрезает Ганс, даже не глядя на него. — Оно всегда при мне».
16 мин, 31 сек 9179
Наверное, именно этот отчаянный, цепляющийся за последнюю ниточку физический порыв уже не первый век именуется природой зверя, толкающей на преступления, конфликты, кровавые долголетние войны, имевшей под собой только одно желание — не умереть от голода. Жажда жизни слишком велика, и до чего горько осознавать, что она лишь возросла сейчас, в неспокойный тёмный период долгой, выкосившей не одно поле жизни разрушительной двадцатилетней войны, когда их собственная неутолимая, въевшаяся в озверевшее сознание жажда жизни растёт на крови и мясе чужих судеб.
— Отпусти, пёс! — выкрикивает Зорин и отчаянно, безжалостно бьёт крепко стиснутым исцарапанным кулаком по ненавистному в этот момент лицу — раз, другой и третий, в ответ на что Ганс, что-то по-хищничьи полузадушено рыча, мотает головой и ещё крепче сжимает зубы, стискивающие её плечо. — Твою мать!
Правая разжатая ладонь, нашарив полосы оголённого скелета лесной тропы, втискивает в сырость земли въевшиеся в кожу знаки, а заученные намертво длинные, словно молитвы, заклинания сами всплывают в памяти; едва почувствовав, что хватка слабеет, Зорин облегчённо отталкивает обмякшего Ганса от себя и с подозрением вглядывается в его охолонувшееся лицо.
Ганс тяжело и хрипло дышит, грузно растянувшись на захолодевшей земле, и смотрит вверх, куда-то мимо верхушек деревьев и закатных лучей, а глаза у него становятся прежние, спокойные — только вот беспомощно мокрые от слёз.
Зорин садится около него и, привычно припоминая увиденное за миг, равнодушно стараясь отмахнуться от видения зарёванного ребёнка в крестьянской рубашке, задумчиво, нарочито медленно оправляет его распахнувшуюся, вконец разодранную в минутной бессмысленной потасовке кожаную куртку, задержавшись пальцами на расхлестнувших кожу длинных шрамах укусов, пролёгших рубцами через оголённую шею и широкую грудь.
— Значит, сюда… Примерно пятьдесят лет назад, верно?
Ганс с усилием кивает, раздражённо отталкивает руку и неуклюже садится, торопливо и стеснительно задёргивая на груди куртку.
С видимым сожалением Зорин перебрасывает ему на дрожащие от ещё не схлынувшего истекшего напряжения колени убитого кролика.
— Ешь. Я себе ещё найду.
И сипло добавляет не без тоскливой досады, встретив вопросительно-равнодушный преданный взгляд осчастливленного оборотня, притискивающего к животу грязный шерстяной ком:
— Всё равно от голодного мужика проку никакого.
— Говорят, у нас вурдалаки завелись, — неторопливо вещает между двумя затяжками неизменно спокойный Крюгер.
— Тех коз порезал старый волк, — торопливо отмахивается, как от назойливой мухи, трактирщик в выблекшей синей рубашке и отворачивается — ещё подбредшие посетители кричат, хлопают по столам и настойчиво требуют горячей еды, объясняя это собственной степенью оголодалости — впрочем, такие слова давно уже стали привычными, и предоставить что-то для удовлетворения говорившего не всегда получается по возможности.
Крюгер загадочно улыбается и косится на торжественно молчащего над своей почти нетронутой кружкой соседа.
— Герр Гюнше, господин хороший, вы ведь сможете отличить волка от оборотня? Вы много бродили по дорогам и лесам. Я говорю правду?
— Да, — негромко и безэмоционально говорит плечистый охотник в куртке наёмника, и в глазах даже не сквозит тот знакомый всем блеск азарта. — Оборотень — тот бы всё сожрал. С костями.
— Верно, урожаи в этот год плохие, — не без удивления трёт костяшками в плешивом затылке один из фермеров. — А ведь им, нежити этой, поди, ещё хуже, чем нам. Ежели мы и так пожевать чего можем, так им ведь живое мясо нужно жрать! Правильно я говорю?
— Защищаешь ты их, что ль, Линд? — с подозрением щурится Крюгер.
— Да я же к слову! — огрызается фермер. — Вечно ты цепляешься, умник!
— Одно ладно, что оборотни суть волки зубастые, в овец не перекидываются. Так бы и вовсе их не замечали…
Наёмник Гюнше, затормошённый одинаково уверенными в своей правоте, мгновенно забывшими о его присутствии заспорившими собеседниками, еле заметно улыбается.
Его товарищ, подозрительно ошивающийся возле светлых бочек, впрочем, нервничает меньше и, плюнув на воздержание от разнузданного пития, жизнерадостно хохочет, прикладываясь к очередной кружке под восторженный вой собравшихся зрителей, восторженно внимающих его прерывающейся только на глоток-другой болтовне.
— И правильно ваш друг делает, что не злится навроде прочих, — беспечно выдыхает струю неряшливого дыма белоусый Крюгер, глядя, как тот что-то говорит, беспечно смеясь с собственного заплетающегося языка. — Какое вам, наёмникам, дело до земли?
— Ну не скажи, — фыркает смертельно оскорблённый тощий и чёрный, как сама осенняя земля, пахарь. — Кто должен стрелять волков, коли они дерут скот, и выслеживать шайки, которые грабят торговцев и окрестных крестьян?
— Отпусти, пёс! — выкрикивает Зорин и отчаянно, безжалостно бьёт крепко стиснутым исцарапанным кулаком по ненавистному в этот момент лицу — раз, другой и третий, в ответ на что Ганс, что-то по-хищничьи полузадушено рыча, мотает головой и ещё крепче сжимает зубы, стискивающие её плечо. — Твою мать!
Правая разжатая ладонь, нашарив полосы оголённого скелета лесной тропы, втискивает в сырость земли въевшиеся в кожу знаки, а заученные намертво длинные, словно молитвы, заклинания сами всплывают в памяти; едва почувствовав, что хватка слабеет, Зорин облегчённо отталкивает обмякшего Ганса от себя и с подозрением вглядывается в его охолонувшееся лицо.
Ганс тяжело и хрипло дышит, грузно растянувшись на захолодевшей земле, и смотрит вверх, куда-то мимо верхушек деревьев и закатных лучей, а глаза у него становятся прежние, спокойные — только вот беспомощно мокрые от слёз.
Зорин садится около него и, привычно припоминая увиденное за миг, равнодушно стараясь отмахнуться от видения зарёванного ребёнка в крестьянской рубашке, задумчиво, нарочито медленно оправляет его распахнувшуюся, вконец разодранную в минутной бессмысленной потасовке кожаную куртку, задержавшись пальцами на расхлестнувших кожу длинных шрамах укусов, пролёгших рубцами через оголённую шею и широкую грудь.
— Значит, сюда… Примерно пятьдесят лет назад, верно?
Ганс с усилием кивает, раздражённо отталкивает руку и неуклюже садится, торопливо и стеснительно задёргивая на груди куртку.
С видимым сожалением Зорин перебрасывает ему на дрожащие от ещё не схлынувшего истекшего напряжения колени убитого кролика.
— Ешь. Я себе ещё найду.
И сипло добавляет не без тоскливой досады, встретив вопросительно-равнодушный преданный взгляд осчастливленного оборотня, притискивающего к животу грязный шерстяной ком:
— Всё равно от голодного мужика проку никакого.
— Говорят, у нас вурдалаки завелись, — неторопливо вещает между двумя затяжками неизменно спокойный Крюгер.
— Тех коз порезал старый волк, — торопливо отмахивается, как от назойливой мухи, трактирщик в выблекшей синей рубашке и отворачивается — ещё подбредшие посетители кричат, хлопают по столам и настойчиво требуют горячей еды, объясняя это собственной степенью оголодалости — впрочем, такие слова давно уже стали привычными, и предоставить что-то для удовлетворения говорившего не всегда получается по возможности.
Крюгер загадочно улыбается и косится на торжественно молчащего над своей почти нетронутой кружкой соседа.
— Герр Гюнше, господин хороший, вы ведь сможете отличить волка от оборотня? Вы много бродили по дорогам и лесам. Я говорю правду?
— Да, — негромко и безэмоционально говорит плечистый охотник в куртке наёмника, и в глазах даже не сквозит тот знакомый всем блеск азарта. — Оборотень — тот бы всё сожрал. С костями.
— Верно, урожаи в этот год плохие, — не без удивления трёт костяшками в плешивом затылке один из фермеров. — А ведь им, нежити этой, поди, ещё хуже, чем нам. Ежели мы и так пожевать чего можем, так им ведь живое мясо нужно жрать! Правильно я говорю?
— Защищаешь ты их, что ль, Линд? — с подозрением щурится Крюгер.
— Да я же к слову! — огрызается фермер. — Вечно ты цепляешься, умник!
— Одно ладно, что оборотни суть волки зубастые, в овец не перекидываются. Так бы и вовсе их не замечали…
Наёмник Гюнше, затормошённый одинаково уверенными в своей правоте, мгновенно забывшими о его присутствии заспорившими собеседниками, еле заметно улыбается.
Его товарищ, подозрительно ошивающийся возле светлых бочек, впрочем, нервничает меньше и, плюнув на воздержание от разнузданного пития, жизнерадостно хохочет, прикладываясь к очередной кружке под восторженный вой собравшихся зрителей, восторженно внимающих его прерывающейся только на глоток-другой болтовне.
— И правильно ваш друг делает, что не злится навроде прочих, — беспечно выдыхает струю неряшливого дыма белоусый Крюгер, глядя, как тот что-то говорит, беспечно смеясь с собственного заплетающегося языка. — Какое вам, наёмникам, дело до земли?
— Ну не скажи, — фыркает смертельно оскорблённый тощий и чёрный, как сама осенняя земля, пахарь. — Кто должен стрелять волков, коли они дерут скот, и выслеживать шайки, которые грабят торговцев и окрестных крестьян?
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 5
