Приручить…

— Нереально, — выплюнул Анхель, скинул плед и ударил по коленям. Хоть бы что-то отозвалось-откликнулось… — Нереально! Лал, считай, что у меня нет ног! Ты на что свою молодость тратишь? На калеку? Ты видел сумму? Операция? Меньше процента, что она сработает! Ты же сам разговаривал с врачами! Меня устраивает! Я привык! Я хочу, чтобы ты жил полной жизнью! Лала… Что ж ты творишь?! — Анхель уткнулся лицом в колени и заплакал.

— Подними голову, — устало попросил Лала. И когда брат послушался, впервые в жизни сделал еще одну вещь. То, за что будет ненавидеть себя еще долго.

— Ты… — Анхель прижал руку к щеке. Щеке, что расцвела жгучим огнем от хлесткой пощечины. — Ты меня ударил?

— Не выезжай из комнаты, пока я не соберу осколки. Пожалуйста.

Лала повернулся и вышел.

В пустой комнате, прислушиваясь к тихим шагам и звону стекла, Анхель пытался осознать. Милый нежный добрый Лала только что ударил. Ударил его. Ударил, но Анхель четко видел боль на любимом личике. Словно не его ударил, а самого себя.

Шуршание и звон прекратились. Анхель услышал шум воды — Лала замывал разлившийся алкоголь. Резкий запах расползался по квартире. Анхель доехал до окна и распахнул его. Щеку покалывало. Замер возле шкафа с зеркалом: глаза красные, волосы торчат в разные стороны, лицо примято — уснул за столом, где и сидел. На щеке уродливое пятно от удара. Анхель машинально потер его. Не исчезло…

— За что?

Ответа отражение не знало. Мысли тоже не спешили складываться во что-либо понятное ему. Скакали суматошно, выталкивая на поверхность одну и ту же картинку: замах, удар, боль. Замах, удар, боль. Замах, удар… боль в глазах Лалы. Страдание Лалы, за которого он переживал. Что же ты делаешь, идиот?

— Жду тебя на кухне, — ровный голос Лалы заставил вздрогнуть, встрепенуться.

В коридоре огляделся. Воняло спиртом, декоративная отделка не пострадала — камень оказался крепче стекла. Плевать на камень, но сейчас некстати заниматься еще и ремонтом. Стараясь не вдыхать, Анхель докатился до двери и замер на пороге. Лала успел переодеться и теперь неспешно, методично разогревал ужин. Развернулся, на глазах блеснули слезы.

Что же творишь? Анхель смотрел на стройного омегу и пытался понять — когда он вырос? Когда стал таким? А главное… Главное, когда он сам превратился в то дерьмо, что тянет нервы у младшего брата, доверенного ему покойными родителями?

— Лал, — Анхель въехал на кухню, преодолевая внутреннее сопротивление — в горку проще ехать, чем сдвинуть рычаг и приблизиться. — Лала…

Омега бросил нож и уперся руками в столешницу, согнувшись, словно под тяжестью невыносимого груза.

Подъехал ближе. Еще чуть — не наехать, не толкнуть бы. Притянул к себе, уткнулся в живот, вдыхая кошмарную смесь спиртового духа и тяжелого запаха самого Лалы. Маленькие ладошки легли на плечи, погладили. Сжали до боли одеревеневшие мышцы. Отпустили. Живот под щекой напрягся — омега затаил дыхание. Дрогнул, опять задышал.

— Ты — не калека, Анхи. Ты — мой брат. Мой единственный старший брат. Мой единственный родной человек и я тебя люблю. Люблю и никогда не брошу. Мне больно, когда ты так говоришь о себе. Больно, что никак не можешь поверить и довериться. Я уже вырос. Вырос, понимаешь? — Лала распутывал прядки волос Анхеля, поглаживал его по плечам, говорил-говорил-говорил — ласково, как маленькому ребенку. — Вы меня не бросили. Спасли. Я так старался, так хотел вас радовать. Я до сих пор хочу радовать тебя. Хочу, чтобы ты был счастлив. Я понимаю — у тебя практически отняли жизнь, но ты жив. Жив, Анхи, — это главное. Я не трачу свою жизнь, помогая тебе. Я не смогу, Анхи, не смогу жить «полной жизнью», о которой ты сказал — это жизнь, где не будет тебя. Я так не могу. Мне проще удавиться, чем прожигать молодость или о чем ты там говорил. Если нет тебя — зачем мне это? — Лала отстранился и посмотрел в глаза плачущему Анхелю. — Ты обещал мне, Анхель! Ты обещал показать мне мир! И я все еще хочу его посмотреть — с тобой! Именно с тобой! Ты дал слово! Я изо всех сил буду стараться ради тебя, ради себя. Ради нас обоих, Анхи. Постарайся и ты!

Горячие капли упали на лоб. Лицо Лалы расплывалось. Аромат омеги стал густым и тяжелым даже для него.

— Прости, что ударил. Прости, что вспылил. Я… я больше не хочу слышать от тебя такое. Мы должны поставить тебя на ноги. Я буду стараться на этой работе — мне простили появление без блокатора, хотя у Юргена были проблемы из-за меня. Я буду усердно стараться — там хорошо платят, мы сможем быстрее накопить и попытаться! Лучше ведь пытаться, чем ничего не делать! — голос Лалы прерывался, он вновь прижался к Анхелю, уткнулся подбородком в его макушку. — Ненавижу себя за то, что ударил тебя. Так паскудно… Я…

— Ты не виноват, маленький, — до Анхеля, наконец-то, дошло. — Не виноват. Я сам тебя спровоцировал. Прости, я больше не стану так делать.