Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. У каждого человека в этом мире где-то существует вторая половина души. Две половины всегда будет неудержимо тянуть друг ко другу, даже если им не суждено встретиться. А повстречать свою родственную душу — разве не это то, о чём мечтает каждый человек? Или всё же не каждый?
23 мин, 7 сек 3305
Арно Савиньяк — внук, сын и брат военных; он с первого дня пребывания в армии чувствует себя там лучше, чем дома; он всегда отдавал себе отчёт в том, что на поле боя люди, вообще-то, умирают, что умереть может любой из них в любой момент; ему уже доводилось терять тех, с кем ещё вчера сражался бок о бок, и он никогда не считал себя склонным к длительным и глубоким переживаниям по этому, да и по любому другому поводу. Арно Савиньяк оказался совершенно не готов к мысли о том, что Валентин Придд может быть уже давно и безнадёжно мёртв, и он, Арно, не знает об этом, потому что на его руке нет внезапно ставшей необходимой как воздух метки.
Мысль о том, что эта метка, быть может, не нужна самому Валентину, приходит Савиньяку в голову много позже.
… и как говорят о связи родственных душ поэты, «отношения эти ближе родства, крепче дружбы и сильней любви. И нет никого, кто познал бы их и пожалел об этом»…
Арно дописывает последнее слово, оставляет в конце жирную кляксу вместо точки и сворачивает письмо, не удосужившись его перечитать. От долгой утренней тряски в седле голова снова начала болеть, хотя почти не беспокоила его последние несколько дней. На прощание лекарь едва ли не на пальцах объяснил без пяти минут бывшему пленнику, что боли пройдут ещё не скоро, но легкомысленный Савиньяк не задумывался об этом, пока под конец пути от боли не начало двоиться в глазах. Именно поэтому ему сперва показалось, что встречать его явились оба старших брата, и он с тоской представлял себе двойную порцию нотаций, пока не понял, что брат перед ним только один — старший старший. Что, впрочем, от нотаций не избавило.
Он предпочёл бы, чтобы его встретил Эмиль. Или генерал Ариго. На худой конец — Райнштайнер. Ему плевать, насколько это плохо с моральной точки зрения — предпочитать чужих, в общем-то, людей родному брату. Потому что, возвращаясь после плена и ранения, хочется, чтобы тебе хотя бы обрадовались. А не отчитывали так, словно ты нашкодивший пятилетний мальчишка, а не офицер армии. Ли в выражениях особо не стеснялся, так что к концу короткой, но информативной речи, из которой явственно следовало, что младший брат двух генералов, по меньшей мере, неизлечимый идиот, означенному младшему брату меньше всего на свете хотелось рассказывать о том, как он вообще очутился в плену, не говоря уже о ранах. Плечо у него зажило полностью, а некрасивый шрам на лбу удачно закрывали отросшие волосы, так что неудобных вопросов легко удалось избежать, а вот унизительного заточения в казарме до тех пор, пока не будет написано длинное и подробное письмо матери — нет.
Младший младший Савиньяк снова чувствует себя ребёнком: когда-то в детстве его точно так же отправляли в свою комнату, оставляя без ужина, когда хулиганские выходки выходили за рамки дозволенного. В другое время он, быть может, наплевал бы на указания старшего из принципа, схлопотав при этом неприятности куда как посерьёзней — с Лионеля сталось бы объявить это нарушением приказа вышестоящего офицера, хотя требование написать письмо матери не имеет к армейской субординации никакого отношения. Но сейчас Арно не до отстаивания собственных принципов — ему надо найти хоть кого-нибудь, кто сможет ответить на вопросы о битве. На один вопрос, который волнует теньента больше всего. Лучше всего, конечно, найти саму причину возникновения этого вопроса, но в слепую удачу виконт Сэ с некоторых пор не верит. Как очень скоро выясняется — напрасно.
Впопыхах натянув перчатки на перепачканные чернилами руки, Арно быстро суёт письмо дежурящему возле казармы офицеру и сворачивает за угол, где едва ли не врезается в несущегося куда-то на полной скорости Придда. Такой скорой встречи ни один из них не ожидал. Какое-то время они стоят и молчат, а потом Валентин медленно поднимает голову, встречаясь взглядом с Арно, и, не опуская глаз, всё так же медленно принимается расстёгивать перчатку на правой руке. Теньент чувствует, как что-то, что, оказывается, всё это долгое время сдавливало его грудь изнутри, не давая нормально вдохнуть, отпускает. Зоркие чёрные глаза быстро оглядывают полковника с ног до головы: растрепавшиеся волосы (никогда прежде не видел Валентина с настолько неаккуратной причёской), синяки под глазами (будто от долгой бессонницы), залёгшая между бровями складка (раньше её не было), ещё с десяток мелочей, не имеющих сейчас значения. И протянутая в сторону Арно рука. Раскрытая ладонь без перчатки. Придд выжидательно смотрит и, кажется, совсем не волнуется о результате, только излишне сильно комкает снятую перчатку второй рукой.
«Я мог бы от тебя отказаться, — думает Арно. — Ты мог бы отказаться от меня». Но вслух он зачем-то говорит:
— У тебя будет болеть голова.
И, быстро стянув перчатку, протягивает руку в ответ.
— Переживу, — отрезает Валентин.
Мысль о том, что эта метка, быть может, не нужна самому Валентину, приходит Савиньяку в голову много позже.
… и как говорят о связи родственных душ поэты, «отношения эти ближе родства, крепче дружбы и сильней любви. И нет никого, кто познал бы их и пожалел об этом»…
Арно дописывает последнее слово, оставляет в конце жирную кляксу вместо точки и сворачивает письмо, не удосужившись его перечитать. От долгой утренней тряски в седле голова снова начала болеть, хотя почти не беспокоила его последние несколько дней. На прощание лекарь едва ли не на пальцах объяснил без пяти минут бывшему пленнику, что боли пройдут ещё не скоро, но легкомысленный Савиньяк не задумывался об этом, пока под конец пути от боли не начало двоиться в глазах. Именно поэтому ему сперва показалось, что встречать его явились оба старших брата, и он с тоской представлял себе двойную порцию нотаций, пока не понял, что брат перед ним только один — старший старший. Что, впрочем, от нотаций не избавило.
Он предпочёл бы, чтобы его встретил Эмиль. Или генерал Ариго. На худой конец — Райнштайнер. Ему плевать, насколько это плохо с моральной точки зрения — предпочитать чужих, в общем-то, людей родному брату. Потому что, возвращаясь после плена и ранения, хочется, чтобы тебе хотя бы обрадовались. А не отчитывали так, словно ты нашкодивший пятилетний мальчишка, а не офицер армии. Ли в выражениях особо не стеснялся, так что к концу короткой, но информативной речи, из которой явственно следовало, что младший брат двух генералов, по меньшей мере, неизлечимый идиот, означенному младшему брату меньше всего на свете хотелось рассказывать о том, как он вообще очутился в плену, не говоря уже о ранах. Плечо у него зажило полностью, а некрасивый шрам на лбу удачно закрывали отросшие волосы, так что неудобных вопросов легко удалось избежать, а вот унизительного заточения в казарме до тех пор, пока не будет написано длинное и подробное письмо матери — нет.
Младший младший Савиньяк снова чувствует себя ребёнком: когда-то в детстве его точно так же отправляли в свою комнату, оставляя без ужина, когда хулиганские выходки выходили за рамки дозволенного. В другое время он, быть может, наплевал бы на указания старшего из принципа, схлопотав при этом неприятности куда как посерьёзней — с Лионеля сталось бы объявить это нарушением приказа вышестоящего офицера, хотя требование написать письмо матери не имеет к армейской субординации никакого отношения. Но сейчас Арно не до отстаивания собственных принципов — ему надо найти хоть кого-нибудь, кто сможет ответить на вопросы о битве. На один вопрос, который волнует теньента больше всего. Лучше всего, конечно, найти саму причину возникновения этого вопроса, но в слепую удачу виконт Сэ с некоторых пор не верит. Как очень скоро выясняется — напрасно.
Впопыхах натянув перчатки на перепачканные чернилами руки, Арно быстро суёт письмо дежурящему возле казармы офицеру и сворачивает за угол, где едва ли не врезается в несущегося куда-то на полной скорости Придда. Такой скорой встречи ни один из них не ожидал. Какое-то время они стоят и молчат, а потом Валентин медленно поднимает голову, встречаясь взглядом с Арно, и, не опуская глаз, всё так же медленно принимается расстёгивать перчатку на правой руке. Теньент чувствует, как что-то, что, оказывается, всё это долгое время сдавливало его грудь изнутри, не давая нормально вдохнуть, отпускает. Зоркие чёрные глаза быстро оглядывают полковника с ног до головы: растрепавшиеся волосы (никогда прежде не видел Валентина с настолько неаккуратной причёской), синяки под глазами (будто от долгой бессонницы), залёгшая между бровями складка (раньше её не было), ещё с десяток мелочей, не имеющих сейчас значения. И протянутая в сторону Арно рука. Раскрытая ладонь без перчатки. Придд выжидательно смотрит и, кажется, совсем не волнуется о результате, только излишне сильно комкает снятую перчатку второй рукой.
«Я мог бы от тебя отказаться, — думает Арно. — Ты мог бы отказаться от меня». Но вслух он зачем-то говорит:
— У тебя будет болеть голова.
И, быстро стянув перчатку, протягивает руку в ответ.
— Переживу, — отрезает Валентин.
Страница 7 из 8
