Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. У каждого человека в этом мире где-то существует вторая половина души. Две половины всегда будет неудержимо тянуть друг ко другу, даже если им не суждено встретиться. А повстречать свою родственную душу — разве не это то, о чём мечтает каждый человек? Или всё же не каждый?
23 мин, 7 сек 3304
Арно лежит, стараясь лишний раз не двигаться, потому что любое движение вызывает резкую тошноту и новые приступы головной боли. Он старательно прислушивается к любым разговорам, которые до него доносятся, и думает о том, что по возвращении домой (а под домом он, конечно, подразумевает родимую армию) всерьёз возьмётся заполнять пробелы в своём образовании. Из более-менее полезной информации Савиньяк выясняет только, что вытащенный им офицер был чем-то весьма ценен для «гусей», и это благодаря ему раненого талигойца держат в лазарете, переводя на него и без того стремительно редеющие запасы лекарств. Ещё Арно думает о том, что всезнайка-Придд на его месте наверняка сумел бы почерпнуть гораздо больше ценных сведений. И зачем-то о том, что Валентин наверняка не отказался бы помочь ему в изучении «гусиного» языка. Впрочем, последняя мысль немедленно с позором изгоняется из многострадальной головы, зато на смену ей вновь приходит воспоминание о последней встрече с полковником. Ладонь тут же отзывается лёгким покалыванием, но, как и в предыдущие восемнадцать раз, ничего, похожего на метку, на ней не видно. И, как и в предыдущие восемнадцать раз, Арно думает, что ему, должно быть, просто показалось. Хотя с каждым разом его уверенность в этом тает, уступая место всё более крепнущему подозрению, что метка непременно появится, если повторить рукопожатие, когда — если — на Придде не будет перчаток.
Виконт Сэ никогда не пытался найти свою родственную душу. Откровенно говоря, никогда не хотел. Он не знает, хочет ли этого сейчас, но осознание, что у них с Валентином, быть может, единственных в целом мире (хотя, конечно, нельзя утверждать наверняка, что прецедентов никогда не было) есть выбор, несколько обескураживает. Арно внезапно вспоминает, что герцог Алва никогда не снимает перчатки на людях. Эмиль говорил, что это порождает при дворе множество сплетен о том, есть ли у Первого Маршала метка на руке и с кем она его объединяет, но правда заключается в том, что никакой метки нет — и не будет, потому что Рокэ этого не допустит. Это тоже своего рода выбор, и, попав в армию, младший Савиньяк начал прекрасно понимать Алву: здорово иметь рядом самого надёжного в мире напарника. Но как же ужасно от этого напарника зависеть. И как же кошмарно должно быть его потерять.
В лазарете явно не хватает мест — Арно понимает это, когда в голове проясняется достаточно для того, чтобы оторвать её от подушки и оглядеться при дневном свете. Раненых не просто много — их очень много, и даже несведущему в медицине теньенту очевидно, что многие из них не выживут. Он смотрит на мрачное лицо лекаря, когда тот недовольным тоном осведомляется у пленника, не нужна ли тому притупляющая боль настойка, и видит какую-то тоскливую безнадёжность в усталых, колючих, но добрых глазах. Лекарь предлагает настойку каждое утро, когда обходит всех пациентов. Каждое утро Арно упрямо от неё отказывается, прекрасно понимая, что вокруг слишком много людей, которым гораздо хуже, чем ему, а лекарств и без того не хватает. Мэтр Хоффманн — так зовут лекаря его немногочисленные помощники — бурчит что-то явно неодобрительное, но никогда не настаивает.
Арно переводят из лазарета к остальным пленникам, как только его перестаёт выворачивать наизнанку при попытке встать с постели. Пленных держат в нескольких хорошо охраняемых палатках; в той, где оказался теньент Сэ, вместе с ним обитает ещё десяток человек, но ни один из них ему не знаком. Позже он, конечно, исправит это упущение, но пока голова ещё слишком сильно болит для того, чтобы связно разговаривать. Савиньяк сворачивается под одеялом, обхватив голову здоровой рукой, и старается не думать о том, сколько потерь понесла талигойская армия в том же самом сражении, которое переполнило лазареты дриксов. Пытается заставить себя не видеть перед закрытыми глазами лица людей, которых он, быть может, больше никогда не встретит. Арно чувствует, как внутри него что-то скручивается в тугой болезненный комок, не давая дышать. И он цедит воздух сквозь зубы и заставляет себя вернуться к обдумыванию гипотетического выбора: хочет ли теньент Сэ быть навсегда связанным меткой именно с полковником Приддом, или нет. Он рассматривает эту мысль со всех сторон, смакует, пробует на вкус, никогда не приходя ни к какому однозначному выводу. Потому что в глубине души — там, куда Арно теперь запрещает себе заглядывать — знает, что, приняв решение, будет вынужден столкнуться лицом к лицу с вопросом, ответ на который жаждет получить с пугающей его самого силой: выжил ли после битвы Валентин?
Виконт Сэ никогда не пытался найти свою родственную душу. Откровенно говоря, никогда не хотел. Он не знает, хочет ли этого сейчас, но осознание, что у них с Валентином, быть может, единственных в целом мире (хотя, конечно, нельзя утверждать наверняка, что прецедентов никогда не было) есть выбор, несколько обескураживает. Арно внезапно вспоминает, что герцог Алва никогда не снимает перчатки на людях. Эмиль говорил, что это порождает при дворе множество сплетен о том, есть ли у Первого Маршала метка на руке и с кем она его объединяет, но правда заключается в том, что никакой метки нет — и не будет, потому что Рокэ этого не допустит. Это тоже своего рода выбор, и, попав в армию, младший Савиньяк начал прекрасно понимать Алву: здорово иметь рядом самого надёжного в мире напарника. Но как же ужасно от этого напарника зависеть. И как же кошмарно должно быть его потерять.
В лазарете явно не хватает мест — Арно понимает это, когда в голове проясняется достаточно для того, чтобы оторвать её от подушки и оглядеться при дневном свете. Раненых не просто много — их очень много, и даже несведущему в медицине теньенту очевидно, что многие из них не выживут. Он смотрит на мрачное лицо лекаря, когда тот недовольным тоном осведомляется у пленника, не нужна ли тому притупляющая боль настойка, и видит какую-то тоскливую безнадёжность в усталых, колючих, но добрых глазах. Лекарь предлагает настойку каждое утро, когда обходит всех пациентов. Каждое утро Арно упрямо от неё отказывается, прекрасно понимая, что вокруг слишком много людей, которым гораздо хуже, чем ему, а лекарств и без того не хватает. Мэтр Хоффманн — так зовут лекаря его немногочисленные помощники — бурчит что-то явно неодобрительное, но никогда не настаивает.
Арно переводят из лазарета к остальным пленникам, как только его перестаёт выворачивать наизнанку при попытке встать с постели. Пленных держат в нескольких хорошо охраняемых палатках; в той, где оказался теньент Сэ, вместе с ним обитает ещё десяток человек, но ни один из них ему не знаком. Позже он, конечно, исправит это упущение, но пока голова ещё слишком сильно болит для того, чтобы связно разговаривать. Савиньяк сворачивается под одеялом, обхватив голову здоровой рукой, и старается не думать о том, сколько потерь понесла талигойская армия в том же самом сражении, которое переполнило лазареты дриксов. Пытается заставить себя не видеть перед закрытыми глазами лица людей, которых он, быть может, больше никогда не встретит. Арно чувствует, как внутри него что-то скручивается в тугой болезненный комок, не давая дышать. И он цедит воздух сквозь зубы и заставляет себя вернуться к обдумыванию гипотетического выбора: хочет ли теньент Сэ быть навсегда связанным меткой именно с полковником Приддом, или нет. Он рассматривает эту мысль со всех сторон, смакует, пробует на вкус, никогда не приходя ни к какому однозначному выводу. Потому что в глубине души — там, куда Арно теперь запрещает себе заглядывать — знает, что, приняв решение, будет вынужден столкнуться лицом к лицу с вопросом, ответ на который жаждет получить с пугающей его самого силой: выжил ли после битвы Валентин?
Страница 6 из 8
