Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму; он стоял здесь восемьдесят лет и вполне мог простоять еще столько же. Его кирпичи плотно прилегали один к другому, доски не скрипели, двери не хлопали; на лестницах и в галереях лежала незыблемая тишь, и то, что обитало внутри, обитало там в одиночестве.
244 мин, 8 сек 5901
— Ясно, — весело ответила Теодора. — Заведу себе привычку спать после ланча. Дома она может показаться странной, но тогда я объясню, что такое расписание было у нас в Хилл-хаусе.
— Допускаю, что мы не будем высыпаться по ночам, — сказал доктор, и едва ощутимый холодок пробежал над столом, приглушив блеск серебра и яркие цвета фарфора: легкое облачко, которое проплыло по комнате и привело за собой миссис Дадли.
— Без пяти два, — сказала она.
3
Элинор с удовольствием поспала бы днем. Вместо этого она лежала на кровати в зеленой комнате и смотрела, как Теодора красит ногти. Время от времени девушки лениво обменивались репликами. Элинор не смела признаться себе, что ушла сюда потому, что боялась остаться одна.
— Обожаю себя украшать, — сказала Теодора, любуясь своими пальцами. — Хорошо бы раскраситься с ног до головы.
Элинор устроилась поудобнее.
— Золотой краской, — бездумно ответила она.
Из-под полуприкрытых век сидящая на полу Теодора виделась ей неопределенным пятном цвета.
— Лак для ногтей, духи и соль для ванны, — произнесла Теодора таким тоном, будто перечисляла города на Ниле. — Тушь для ресниц. Ты слишком мало об этом думаешь.
Элинор рассмеялась и закрыла глаза совсем.
— Некогда, — сказала она.
— Что ж, — решительно объявила Теодора, — придется тебя перевоспитать. Терпеть не могу бесцветных женщин. — Она засмеялась, показывая, что дразнится, и продолжила:
— Для начала я покрашу тебе ногти на ногах.
Элинор со смехом протянула босую ногу. Через мгновение она в полусне ощутила холодное прикосновение кисточки и вздрогнула.
— Уж наверняка такая прославленная гетера привыкла к услугам камеристок, — сказала Теодора. — У тебя пятки грязные.
Элинор в ужасе села и глянула на свои ноги: пятки действительно были грязные, а ногти — выкрашены алым.
— Это гадко, — выговорила она, готовая разрыдаться, и тут же невольно прыснула, увидев Теодорино лицо. — Я пойду вымою ноги.
— Ну ты даешь. — Теодора смотрела на нее во все глаза. — Глянь. У меня тоже пятки грязные, глупышка. Честное слово. Глянь же.
— И вообще я не люблю, когда меня обслуживают, — сказала Элинор.
— Ну ты и психованная! — весело ответила Теодора.
— Я не люблю чувствовать себя беспомощной. Моя мама…
— Твоя мама пришла бы в восторг от твоих красных ногтей, — сказала Теодора. — Тебе очень идет.
Элинор снова посмотрела на свои ноги.
— Это гадко, — вырвалось у нее. — Я хочу сказать — на мне. Я почему-то чувствую себя очень глупо.
— Так гадко или глупо? — Теодора принялась собирать свои флакончики. — В любом случае я не стану смывать с тебя лак. Вот проверим, уставятся ли доктор с Люком на твои ноги.
— Что я ни говорю, ты все так вывернешь, чтобы звучало глупо, — сказала Элинор.
— Или гадко. — Теодора серьезно взглянула на нее. — У меня такое чувство, Элинор, что тебе пора отсюда уезжать.
«Смеется она надо мной? — мелькнуло у Элинор. — Или правда считает, что мне тут не место?».
— Я не хочу, — сказала она.
Теодора вновь глянула на Элинор, быстро отвела глаза и легонько тронула ноготь у нее на ноге.
— Лак высох. Я идиотка. Просто испугалась чего-то. — Теодора встала и потянулась — Идем поищем остальных, — сказала она.
4
Люк стоял в коридоре второго этажа, устало прислонившись к стене; его голова касалась золоченой рамы, в которую был заключен эстамп с изображением руин.
— Я все думаю о доме как о своей будущей собственности, — сказал он. — Прежде как-то не задумывался, а теперь постоянно напоминаю себе, что со временем он станет моим. И не могу понять отчего. — Он указал рукой на коридор. — Если бы я обожал двери, или золоченые часы, или миниатюры, если бы я грезил о собственном алькове, то Хилл-хаус стал бы для меня сокровищницей чудес.
— Дом хорош, — веско произнес доктор, — и в свое время наверняка считался элегантным. — Он двинулся по коридору к большой комнате в торце — бывшей детской. — Вот теперь мы увидим башню из окна. — Входя в дверь, он поежился, потом замер и удивленно глянул через плечо. — Может быть в дверях сквозняк? — Сквозняк? В Хилл-хаусе? — рассмеялась Теодора. — Сперва нужно добиться, чтобы хоть одна дверь осталась открытой!
— Проходите сюда по одному, — сказал доктор.
Теодора шагнула в дверь и поморщилась.
— Будто в склеп входишь, — объявила она. — А внутри тепло, как везде.
Люк ступил на холодное место, задержался на секунду и тут же торопливо прошел дальше. Элинор последовала за ним, и на миг ее пронзило невесть откуда взявшимся холодом. Как будто проходишь сквозь ледяную стену, подумала она, а вслух спросила:
— Что это?
Доктор довольно потер ладони.
— Альковы, говорите? — сказал он, затем осторожно протянул руку туда, где ощущался холод. — Вот этого им не объяснить. Теодора совершенно правильно упомянула склеп. В холодном месте дома священника в Борли[7] температура опускалась всего на одиннадцать градусов. Здесь, думаю, перепад гораздо значительнее. Вот оно, сердце дома.
— Допускаю, что мы не будем высыпаться по ночам, — сказал доктор, и едва ощутимый холодок пробежал над столом, приглушив блеск серебра и яркие цвета фарфора: легкое облачко, которое проплыло по комнате и привело за собой миссис Дадли.
— Без пяти два, — сказала она.
3
Элинор с удовольствием поспала бы днем. Вместо этого она лежала на кровати в зеленой комнате и смотрела, как Теодора красит ногти. Время от времени девушки лениво обменивались репликами. Элинор не смела признаться себе, что ушла сюда потому, что боялась остаться одна.
— Обожаю себя украшать, — сказала Теодора, любуясь своими пальцами. — Хорошо бы раскраситься с ног до головы.
Элинор устроилась поудобнее.
— Золотой краской, — бездумно ответила она.
Из-под полуприкрытых век сидящая на полу Теодора виделась ей неопределенным пятном цвета.
— Лак для ногтей, духи и соль для ванны, — произнесла Теодора таким тоном, будто перечисляла города на Ниле. — Тушь для ресниц. Ты слишком мало об этом думаешь.
Элинор рассмеялась и закрыла глаза совсем.
— Некогда, — сказала она.
— Что ж, — решительно объявила Теодора, — придется тебя перевоспитать. Терпеть не могу бесцветных женщин. — Она засмеялась, показывая, что дразнится, и продолжила:
— Для начала я покрашу тебе ногти на ногах.
Элинор со смехом протянула босую ногу. Через мгновение она в полусне ощутила холодное прикосновение кисточки и вздрогнула.
— Уж наверняка такая прославленная гетера привыкла к услугам камеристок, — сказала Теодора. — У тебя пятки грязные.
Элинор в ужасе села и глянула на свои ноги: пятки действительно были грязные, а ногти — выкрашены алым.
— Это гадко, — выговорила она, готовая разрыдаться, и тут же невольно прыснула, увидев Теодорино лицо. — Я пойду вымою ноги.
— Ну ты даешь. — Теодора смотрела на нее во все глаза. — Глянь. У меня тоже пятки грязные, глупышка. Честное слово. Глянь же.
— И вообще я не люблю, когда меня обслуживают, — сказала Элинор.
— Ну ты и психованная! — весело ответила Теодора.
— Я не люблю чувствовать себя беспомощной. Моя мама…
— Твоя мама пришла бы в восторг от твоих красных ногтей, — сказала Теодора. — Тебе очень идет.
Элинор снова посмотрела на свои ноги.
— Это гадко, — вырвалось у нее. — Я хочу сказать — на мне. Я почему-то чувствую себя очень глупо.
— Так гадко или глупо? — Теодора принялась собирать свои флакончики. — В любом случае я не стану смывать с тебя лак. Вот проверим, уставятся ли доктор с Люком на твои ноги.
— Что я ни говорю, ты все так вывернешь, чтобы звучало глупо, — сказала Элинор.
— Или гадко. — Теодора серьезно взглянула на нее. — У меня такое чувство, Элинор, что тебе пора отсюда уезжать.
«Смеется она надо мной? — мелькнуло у Элинор. — Или правда считает, что мне тут не место?».
— Я не хочу, — сказала она.
Теодора вновь глянула на Элинор, быстро отвела глаза и легонько тронула ноготь у нее на ноге.
— Лак высох. Я идиотка. Просто испугалась чего-то. — Теодора встала и потянулась — Идем поищем остальных, — сказала она.
4
Люк стоял в коридоре второго этажа, устало прислонившись к стене; его голова касалась золоченой рамы, в которую был заключен эстамп с изображением руин.
— Я все думаю о доме как о своей будущей собственности, — сказал он. — Прежде как-то не задумывался, а теперь постоянно напоминаю себе, что со временем он станет моим. И не могу понять отчего. — Он указал рукой на коридор. — Если бы я обожал двери, или золоченые часы, или миниатюры, если бы я грезил о собственном алькове, то Хилл-хаус стал бы для меня сокровищницей чудес.
— Дом хорош, — веско произнес доктор, — и в свое время наверняка считался элегантным. — Он двинулся по коридору к большой комнате в торце — бывшей детской. — Вот теперь мы увидим башню из окна. — Входя в дверь, он поежился, потом замер и удивленно глянул через плечо. — Может быть в дверях сквозняк? — Сквозняк? В Хилл-хаусе? — рассмеялась Теодора. — Сперва нужно добиться, чтобы хоть одна дверь осталась открытой!
— Проходите сюда по одному, — сказал доктор.
Теодора шагнула в дверь и поморщилась.
— Будто в склеп входишь, — объявила она. — А внутри тепло, как везде.
Люк ступил на холодное место, задержался на секунду и тут же торопливо прошел дальше. Элинор последовала за ним, и на миг ее пронзило невесть откуда взявшимся холодом. Как будто проходишь сквозь ледяную стену, подумала она, а вслух спросила:
— Что это?
Доктор довольно потер ладони.
— Альковы, говорите? — сказал он, затем осторожно протянул руку туда, где ощущался холод. — Вот этого им не объяснить. Теодора совершенно правильно упомянула склеп. В холодном месте дома священника в Борли[7] температура опускалась всего на одиннадцать градусов. Здесь, думаю, перепад гораздо значительнее. Вот оно, сердце дома.
Страница 33 из 69
