Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму; он стоял здесь восемьдесят лет и вполне мог простоять еще столько же. Его кирпичи плотно прилегали один к другому, доски не скрипели, двери не хлопали; на лестницах и в галереях лежала незыблемая тишь, и то, что обитало внутри, обитало там в одиночестве.
244 мин, 8 сек 5905
Элинор стояла неподвижно и глядела на дверь. Она не знала, что делать, хотя мыслила вроде бы вполне ясно и не была уж очень сильно напугана — скажем, сильнее, чем ей могло привидеться в самом кошмарном сне. Холод беспокоил ее больше звуков, и даже Теодорин теплый халат не спасал от ощущения, будто к спине прикасаются быстрые ледяные пальцы. Разумнее всего, наверное, было распахнуть дверь — вполне может быть, что именно такой чисто научный подход предложил бы доктор. Однако Элинор точно знала, что даже если ее ноги дойдут до двери, то рука все равно не поднимется к дверной ручке; бесстрастно, отрешенно она сказала себе: ничья рука бы этого не осилила, руки для такого не созданы. Каждый удар в дверь немного отбрасывал ее назад, а теперь она застыла, потому что грохот утихал.
— Я пожалуюсь обслуге на батареи, — сказала Теодора у нее за спиной. — Заканчивается? — Нет, — выдавила Элинор. — Нет.
Оно их отыскало. Раз ему не открывают, оно войдет само. Элинор сказала:
— Теперь я понимаю, почему люди визжат от ужаса. Потому что я сейчас завизжу.
— Тогда завизжу и я, — ответила Теодора и засмеялась.
Элинор быстро села на кровать, и они ухватились друг за дружку, напрягая слух. Что-то охлопывало дверную раму, тыкалось в щели, норовя пролезть внутрь. Ручка задергалась. «Заперто?» — шепотом спросила Элинор. Теодора кивнула и тут же в ужасе поглядела на дверь ванной.«У меня тоже заперто» — шепнула ей в ухо Элинор, и Теодора с облегчением закрыла глаза. Вдоль рамы вновь пробежал липкий стукоток, и вдруг, как будто нечто за дверью обезумело от гнева, удары посыпались с новой силой. Дверь задрожала и задергалась на петлях.
— Ты не войдешь! — крикнула Элинор, и вновь наступила тишина, как будто дом внимательно прислушивался к ее словам, понимая, глумливо соглашаясь, вполне готовый ждать. В комнату порывом ветра ворвался смешок, безумное хихиканье, и Элинор ощутила его позвоночником — легчайший отголосок хохота, короткого и самодовольного, прокатившийся по всему дому. Тут с лестницы донеслись голоса Люка и доктора, и — о счастье! — все закончилось.
Когда наступила настоящая тишина, Элинор судорожно вздохнула и отсела в сторону.
— Мы вцепились друг в дружку, как малые дети, — сказала Теодора, убирая руки с ее плеч. — Ты в моем халате.
— Я забыла свой. Все правда закончилось? — На сегодня — да, — уверенно ответила Теодора. — А ты разве не чувствуешь? Мне вот уже тепло.
Тошнотворный холод ушел, и только когда Элинор вновь взглянула на дверь, легкий морозец напоминанием пробежал по спине. Она начала развязывать тугой узел, который затянула на поясе халата.
— Ощущение сильного холода — один из симптомов шока, — сказала она.
— Ощущение сильного шока — один из симптомов, которые я наблюдаю у себя, — ответила Теодора. — А вот и Люк с доктором.
В коридоре слышались их быстрые, встревоженные голоса. Элинор сбросила Теодорин халат и со словами: «Только бы они не вздумали стучать — еще один стук меня доконает» — убежала надеть свой. За спиной у нее Теодора просила Люка и доктора подождать минутку, сейчас она откроет дверь. Затем голос Люка произнес учтиво:
— Ну у тебя и лицо, Теодора! Как будто привидение увидела.
Вернувшись в комнату, она отметила, что и Люк, и доктор полностью одеты. Ей подумалось, что это неплохая мысль: встретить ночной холод, если он повторится, в свитере и шерстяном костюме. И плевать, что скажет миссис Дадли, узнав, что по крайней мере одна постоялица спит на чистом белье в уличной обуви и шерстяных носках.
— Ну, джентльмены, — спросила Элинор, — как вам нравится жить в доме с привидениями? — Очень даже, — ответил Люк. — Замечательный повод выпить среди ночи.
Он держал в руках бутылку и стаканы. Элинор подумала, как уютно это будет, сидеть тесным кружком, в четыре утра, и пить бренди. Они говорили беспечно, быстро, исподтишка косясь друг на друга, и каждый гадал, какой тайный страх поселился в других, отыскивал в чертах и движениях перемены, невольные проявления губительной слабости.
— Что-нибудь происходило, пока мы были снаружи? — спросил доктор.
Девушки переглянулись и прыснули со смеху — на сей раз искренне, без тени истерики или страха. Через минуту Теодора ответила прилежно:
— Ничего особенного. Кто-то молотил в дверь пушечным ядром, затем пытался забраться внутрь и съесть нас, а когда мы не открыли, чуть не надорвался от хохота. Однако ничего серьезного.
Элинор встала, с любопытством открыла дверь и проговорила удивленно:
— Я думала, она разлетится в щепки, а тут ни царапины, и на остальных дверях тоже. Нигде никаких следов.
— Как мило, что оно не портит двери, — сказала Теодора, протягивая Люку стакан. — Мне было бы до слез жалко, если бы милый старый дом пострадал. — Она подмигнула Элинор. — Нелли собиралась завизжать.
— Ты тоже.
— Я пожалуюсь обслуге на батареи, — сказала Теодора у нее за спиной. — Заканчивается? — Нет, — выдавила Элинор. — Нет.
Оно их отыскало. Раз ему не открывают, оно войдет само. Элинор сказала:
— Теперь я понимаю, почему люди визжат от ужаса. Потому что я сейчас завизжу.
— Тогда завизжу и я, — ответила Теодора и засмеялась.
Элинор быстро села на кровать, и они ухватились друг за дружку, напрягая слух. Что-то охлопывало дверную раму, тыкалось в щели, норовя пролезть внутрь. Ручка задергалась. «Заперто?» — шепотом спросила Элинор. Теодора кивнула и тут же в ужасе поглядела на дверь ванной.«У меня тоже заперто» — шепнула ей в ухо Элинор, и Теодора с облегчением закрыла глаза. Вдоль рамы вновь пробежал липкий стукоток, и вдруг, как будто нечто за дверью обезумело от гнева, удары посыпались с новой силой. Дверь задрожала и задергалась на петлях.
— Ты не войдешь! — крикнула Элинор, и вновь наступила тишина, как будто дом внимательно прислушивался к ее словам, понимая, глумливо соглашаясь, вполне готовый ждать. В комнату порывом ветра ворвался смешок, безумное хихиканье, и Элинор ощутила его позвоночником — легчайший отголосок хохота, короткого и самодовольного, прокатившийся по всему дому. Тут с лестницы донеслись голоса Люка и доктора, и — о счастье! — все закончилось.
Когда наступила настоящая тишина, Элинор судорожно вздохнула и отсела в сторону.
— Мы вцепились друг в дружку, как малые дети, — сказала Теодора, убирая руки с ее плеч. — Ты в моем халате.
— Я забыла свой. Все правда закончилось? — На сегодня — да, — уверенно ответила Теодора. — А ты разве не чувствуешь? Мне вот уже тепло.
Тошнотворный холод ушел, и только когда Элинор вновь взглянула на дверь, легкий морозец напоминанием пробежал по спине. Она начала развязывать тугой узел, который затянула на поясе халата.
— Ощущение сильного холода — один из симптомов шока, — сказала она.
— Ощущение сильного шока — один из симптомов, которые я наблюдаю у себя, — ответила Теодора. — А вот и Люк с доктором.
В коридоре слышались их быстрые, встревоженные голоса. Элинор сбросила Теодорин халат и со словами: «Только бы они не вздумали стучать — еще один стук меня доконает» — убежала надеть свой. За спиной у нее Теодора просила Люка и доктора подождать минутку, сейчас она откроет дверь. Затем голос Люка произнес учтиво:
— Ну у тебя и лицо, Теодора! Как будто привидение увидела.
Вернувшись в комнату, она отметила, что и Люк, и доктор полностью одеты. Ей подумалось, что это неплохая мысль: встретить ночной холод, если он повторится, в свитере и шерстяном костюме. И плевать, что скажет миссис Дадли, узнав, что по крайней мере одна постоялица спит на чистом белье в уличной обуви и шерстяных носках.
— Ну, джентльмены, — спросила Элинор, — как вам нравится жить в доме с привидениями? — Очень даже, — ответил Люк. — Замечательный повод выпить среди ночи.
Он держал в руках бутылку и стаканы. Элинор подумала, как уютно это будет, сидеть тесным кружком, в четыре утра, и пить бренди. Они говорили беспечно, быстро, исподтишка косясь друг на друга, и каждый гадал, какой тайный страх поселился в других, отыскивал в чертах и движениях перемены, невольные проявления губительной слабости.
— Что-нибудь происходило, пока мы были снаружи? — спросил доктор.
Девушки переглянулись и прыснули со смеху — на сей раз искренне, без тени истерики или страха. Через минуту Теодора ответила прилежно:
— Ничего особенного. Кто-то молотил в дверь пушечным ядром, затем пытался забраться внутрь и съесть нас, а когда мы не открыли, чуть не надорвался от хохота. Однако ничего серьезного.
Элинор встала, с любопытством открыла дверь и проговорила удивленно:
— Я думала, она разлетится в щепки, а тут ни царапины, и на остальных дверях тоже. Нигде никаких следов.
— Как мило, что оно не портит двери, — сказала Теодора, протягивая Люку стакан. — Мне было бы до слез жалко, если бы милый старый дом пострадал. — Она подмигнула Элинор. — Нелли собиралась завизжать.
— Ты тоже.
Страница 37 из 69
