Призрак дома на холме

— Наверное, да, если вы не против.  — Доктор взглянул на нее с любопытством.  — Второе послание встревожило вас меньше первого? — Слишком уж это глупо,  — сказала Элинор, пытаясь разобраться в собственных чувствах.  — Я как раз стояла, смотрела и думала: «Зачем?» Это как шутка, которая никого не смешит. Я должна была напугаться куда сильнее и не напугалась, потому что это чересчур страшно — по-настоящему так не может быть. И я все время вспоминаю Тео с ее красным лаком… — Она хихикнула. Доктор пристально взглянул на нее, однако Элинор продолжала:

— Понимаете, ничего бы не изменилось, будь это просто краска.  — Я говорю без умолку, подумала она, незачем столько объяснять.  — Может, я потому все так несерьезно восприняла, что Тео принялась рыдать из-за одежды и обвинила меня, будто я написала свое имя во всю стену. Может быть, я привыкла, что меня во всем винят.

— Никто вас ни в чем не винит,  — ответил доктор, и Элинор почувствовала в его тоне укоризну.

— Надеюсь, моя одежда ее устроит,  — сказала она едко.

Доктор оглядел комнату, опасливо тронул пальцем букву на стене и ногой отодвинул желтую Теодорину блузку.

— Позже,  — рассеянно произнес он.  — Может быть, завтра.  — Потом взглянул на Элинор и улыбнулся.  — Надо будет сделать точные зарисовки.

— Давайте я вам помогу,  — сказала Элинор.  — Мне совсем не страшно, только противно.

— Да,  — ответил доктор.  — А пока запрем комнату, чтобы Теодора случайно в нее не забрела. Позже, когда будет время, я все изучу. И еще,  — добавил он с неожиданной улыбкой,  — я бы не хотел, чтобы миссис Дадли пришла сюда убираться.

На глазах у Элинор доктор запер изнутри дверь в коридор, а когда они вместе вошли в ванную, то и дверь оттуда в зеленую комнату.

— Я попрошу принести вторую кровать,  — сказал он и добавил чуть смущенно:

— Вы держались молодцом, Элинор. Спасибо.

— Я же говорю, мне противно, но не страшно,  — ответила Элинор, польщенная, и повернулась к Теодоре. Та ничком лежала на ее кровати, и Элинор ощутила приступ гадливости, заметив на своей подушке красные следы от Теодориных рук.

— Послушай,  — резко произнесла она, подходя ближе,  — тебе придется носить мою одежду, пока не купишь новую или пока старую не постирают.

— Постирают?  — Теодора судорожно перекатилась на спину и прижала окровавленные руки к лицу.  — Постирают!

— Бога ради,  — сказала Элинор.  — Дай я тебя умою.

Она подумала — не пытаясь хоть как-нибудь объяснить свои чувства,  — что еще ни к одному человеку не испытывала такого безотчетного отвращения, тем не менее сходила в ванную намочить полотенце и, вернувшись, принялась оттирать Теодоре руки и лицо.

— Ты вся перемазана,  — заметила Элинор, стискивая от брезгливости зубы.

Внезапно Теодора улыбнулась.

— На самом деле я не думала, что это ты писала,  — проговорила она, и Элинор, обернувшись, увидела у себя за спиной Люка.  — Какая же я дура,  — сказала ему Теодора, и Люк рассмеялся.

— Ты будешь отлично смотреться в красном свитере Элинор,  — сказал он.

Она гадина, думала Элинор, идя в ванную, чтобы замочить полотенце в холодной воде. Подлая, грязная и мерзкая гадина. Входя обратно, она услышала слова Люка:

— … вторую кровать. Теперь, девушки, у вас будет одна комната на двоих.

— Комната на двоих, одежда на двоих,  — подхватила Теодора.  — Мы будем практически близняшки.

— Кузины,  — добавила Элинор, однако никто ее не услышал.

3

— Существовал и, более того, строго соблюдался обычай,  — сказал Люк, крутя бренди в бокале,  — согласно которому палач перед потрошением мелом прочерчивал на животе жертвы будущие надрезы — чтобы не промахнуться, как вы понимаете.

Мне бы хотелось ударить ее палкой, думала Элинор, глядя на голову Теодоры рядом со своим креслом. Мне бы хотелось забить ее камнями.

— Утонченная деталь, утонченная. Поскольку, если осужденный боялся щекотки, прикосновение мела доставляло ему невыносимые муки.

Я ненавижу ее, думала Элинор, меня от нее выворачивает; она вся чистая, вымытая и в моем красном свитере.

— А если осужденного вешали в цепях, то палач…

— Нелл?  — Теодора подняла голову и улыбнулась.  — Мне правда стыдно, честное слово.

Мне хотелось бы видеть ее казнь, подумала Элинор и сказала с улыбкой:

— Не глупи.

— Среди суфиев распространен взгляд, что мир не создан и, следовательно, не может быть уничтожен. Это я посидел в библиотеке,  — серьезно объяснил Люк.

Доктор вздохнул.

— Сегодня, полагаю, придется обойтись без шахмат,  — сказал он Люку, и тот кивнул.  — День был утомительный, и дамы, наверное, захотят лечь пораньше.

— Я не уйду, пока не накачаюсь бренди до беспамятства,  — твердо заверила Теодора.

— Страх,  — начал доктор,  — есть отказ от логики, добровольный отказ от разумных шаблонов. Мы либо сдаемся ему, либо боремся с ним; компромисс тут невозможен.