Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму; он стоял здесь восемьдесят лет и вполне мог простоять еще столько же. Его кирпичи плотно прилегали один к другому, доски не скрипели, двери не хлопали; на лестницах и в галереях лежала незыблемая тишь, и то, что обитало внутри, обитало там в одиночестве.
244 мин, 8 сек 5914
— Я вот подумала, — сказала Элинор, чувствуя, что должна перед всеми извиниться. — Я считала, будто совершенно спокойна, а теперь понимаю, что была ужасно напугана. — Она озадаченно нахмурилась; остальные молча ждали продолжения. — Когда мне страшно, я отчетливо вижу разумную, прекрасную в своей нестрашности сторону мира: столы, стулья и окна, с которыми ровным счетом ничего не происходит, я вижу их как сложный узор ковра, стабильный и неизменный. Однако когда мне страшно, я существую вне всякой связи с этими вещами. Наверное, дело в том, что вещи не боятся.
— Думаю, все мы боимся себя, — медленно произнес доктор.
— Нет, — ответил Люк. — Мы боимся увидеть себя явственно и без маски.
— Или понять, чего мы на самом деле хотим. — Теодора прижалась щекой к ладони Элинор, и та гадливо отдернула руку.
— Я всегда боялась оставаться одна, — сказала Элинор и тут же удивилась: неужто я это говорю? Сболтнула ли я что-нибудь такое, о чем завтра пожалею? За что снова буду себя казнить? — Там было написано мое имя, и никто из вас не понимает, каково это — оно такое знакомое. — Она протянула к ним руки, почти просительно. — Попытайтесь понять. Мое собственное дорогое имя, и вдруг кто-то пишет его на стене, обращается ко мне по имени… — Она помолчала и продолжила, глядя в глаза каждому, даже в обращенные к ней глаза Теодоры. — Представьте. Есть только одна я, и это все, что у меня есть. Мне больно чувствовать, как я рассыпаюсь и живу одной своей половиной, разумом, наблюдая, как другая половина мечется в ужасе, а я не могу этого прекратить, хоть и знаю, что на самом деле ничего плохого не будет, и тем не менее время тянется так долго, даже секунда бесконечна, и чтобы вытерпеть, надо сдаться…
— Сдаться! — резко переспросил доктор, и Элинор удивленно посмотрела на него.
— Сдаться? — повторил Люк.
— Не знаю, — смущенно ответила Элинор. Я просто излагала свои мысли, убеждала она себя, я что-то говорила… что я сейчас говорила? — С ней это уже бывало, — сказал Люк доктору.
— Знаю, — серьезно кивнул тот, и Элинор почувствовала, что все на нее смотрят.
— Простите, — сказала она. — Я выставила себя дурочкой? Наверное, это от усталости.
— Ничего-ничего, — так же серьезно ответил доктор. — Выпейте бренди.
— Бренди? — Элинор, опустив глаза, увидела, что держит в руке полный бокал. — Что я сказала? — спросила она.
Теодора хохотнула.
— Пей. Пей, моя Нелл, тебе надо выпить.
Элинор послушно отхлебнула бренди, отчетливо почувствовав, как оно обожгло гортань, и повернулась к доктору:
— Наверное, я сказала что-то очень глупое, иначе бы все так на меня не смотрели.
Доктор рассмеялся.
— Перестаньте стараться быть в центре внимания.
— Тщеславие, — беспечно произнес Люк.
— Потребность быть на виду, — подхватила Теодора, и все ласково улыбнулись Элинор.
4
Сидя на соседних кроватях, Элинор и Теодора ощупью отыскали друг дружку и крепко взялись за руки. В спальне царили зверский холод и непроглядная тьма. В соседней комнате, там, где до сегодняшнего утра жила Теодора, кто-то бубнил — слов было не разобрать, но сомнений, что это именно голос, не оставалось. Стиснув руки так, что ощущали пальцами каждую косточку, девушки вслушивались в настойчивый тихий гул: голос то повышался, подчеркивая какое-то невнятное слово, то понижался до шепота, но не умолкал ни на секунду. И вдруг, без всякого предупреждения, раздался булькающий смех — громче, громче, громче, заглушая бормотание, — и через минуту затих, перейдя в мучительный стон, а голос все звучал и звучал.
Рука Теодоры ослабела и вновь напряглась. Элинор, на минуту убаюканная ровным гулом, вздрогнула и вгляделась в темноту, туда, где должна была сидеть подруга. И тут же в голове криком пронеслась мысль: «Почему темно? Почему темно?» Элинор рывком повернулась, обеими руками стиснула ладонь Теодоры, хотела заговорить и не смогла. Она застыла, силясь удержать пошатнувшийся разум, заставить его мыслить логически. Мы оставили свет включенным, так почему же темно? Теодора, хотела шепнуть она, но язык и губы не шевелились, Теодора, хотела спросить она, почему темно? А голос все бубнил и бубнил, тихо и злорадно, не стихая ни на мгновение. Элинор подумала, что могла бы разобрать слова, если бы лежала абсолютно тихо, если бы лежала абсолютно тихо и слушала, слушала и ловила неумолчный, назойливо звучащий голос; она в отчаянии стиснула руку Теодоры и почувствовала ответное пожатие.
Снова прокатился безумный булькающий смех, он рос и рос, заглушая бормотание, и внезапно наступила полная тишина. Элинор выдохнула, гадая, сможет ли теперь заговорить, и тут услышала тихий плач, от которого у нее оборвалось сердце, бесконечно жалобный плач, нежный стон неизбывного горя. Это ребенок, подумала она, не веря своим ушам, и тут же голос, которого она никогда не слышала, хотя точно знала, что всегда слышала его в страшных снах, завопил истошно: «Уйди! Уйди! Не мучь меня!» — потом зарыдал:«Пожалуйста, не мучь меня. Отпусти меня домой» — и перешел в прежний жалобный плач.
— Думаю, все мы боимся себя, — медленно произнес доктор.
— Нет, — ответил Люк. — Мы боимся увидеть себя явственно и без маски.
— Или понять, чего мы на самом деле хотим. — Теодора прижалась щекой к ладони Элинор, и та гадливо отдернула руку.
— Я всегда боялась оставаться одна, — сказала Элинор и тут же удивилась: неужто я это говорю? Сболтнула ли я что-нибудь такое, о чем завтра пожалею? За что снова буду себя казнить? — Там было написано мое имя, и никто из вас не понимает, каково это — оно такое знакомое. — Она протянула к ним руки, почти просительно. — Попытайтесь понять. Мое собственное дорогое имя, и вдруг кто-то пишет его на стене, обращается ко мне по имени… — Она помолчала и продолжила, глядя в глаза каждому, даже в обращенные к ней глаза Теодоры. — Представьте. Есть только одна я, и это все, что у меня есть. Мне больно чувствовать, как я рассыпаюсь и живу одной своей половиной, разумом, наблюдая, как другая половина мечется в ужасе, а я не могу этого прекратить, хоть и знаю, что на самом деле ничего плохого не будет, и тем не менее время тянется так долго, даже секунда бесконечна, и чтобы вытерпеть, надо сдаться…
— Сдаться! — резко переспросил доктор, и Элинор удивленно посмотрела на него.
— Сдаться? — повторил Люк.
— Не знаю, — смущенно ответила Элинор. Я просто излагала свои мысли, убеждала она себя, я что-то говорила… что я сейчас говорила? — С ней это уже бывало, — сказал Люк доктору.
— Знаю, — серьезно кивнул тот, и Элинор почувствовала, что все на нее смотрят.
— Простите, — сказала она. — Я выставила себя дурочкой? Наверное, это от усталости.
— Ничего-ничего, — так же серьезно ответил доктор. — Выпейте бренди.
— Бренди? — Элинор, опустив глаза, увидела, что держит в руке полный бокал. — Что я сказала? — спросила она.
Теодора хохотнула.
— Пей. Пей, моя Нелл, тебе надо выпить.
Элинор послушно отхлебнула бренди, отчетливо почувствовав, как оно обожгло гортань, и повернулась к доктору:
— Наверное, я сказала что-то очень глупое, иначе бы все так на меня не смотрели.
Доктор рассмеялся.
— Перестаньте стараться быть в центре внимания.
— Тщеславие, — беспечно произнес Люк.
— Потребность быть на виду, — подхватила Теодора, и все ласково улыбнулись Элинор.
4
Сидя на соседних кроватях, Элинор и Теодора ощупью отыскали друг дружку и крепко взялись за руки. В спальне царили зверский холод и непроглядная тьма. В соседней комнате, там, где до сегодняшнего утра жила Теодора, кто-то бубнил — слов было не разобрать, но сомнений, что это именно голос, не оставалось. Стиснув руки так, что ощущали пальцами каждую косточку, девушки вслушивались в настойчивый тихий гул: голос то повышался, подчеркивая какое-то невнятное слово, то понижался до шепота, но не умолкал ни на секунду. И вдруг, без всякого предупреждения, раздался булькающий смех — громче, громче, громче, заглушая бормотание, — и через минуту затих, перейдя в мучительный стон, а голос все звучал и звучал.
Рука Теодоры ослабела и вновь напряглась. Элинор, на минуту убаюканная ровным гулом, вздрогнула и вгляделась в темноту, туда, где должна была сидеть подруга. И тут же в голове криком пронеслась мысль: «Почему темно? Почему темно?» Элинор рывком повернулась, обеими руками стиснула ладонь Теодоры, хотела заговорить и не смогла. Она застыла, силясь удержать пошатнувшийся разум, заставить его мыслить логически. Мы оставили свет включенным, так почему же темно? Теодора, хотела шепнуть она, но язык и губы не шевелились, Теодора, хотела спросить она, почему темно? А голос все бубнил и бубнил, тихо и злорадно, не стихая ни на мгновение. Элинор подумала, что могла бы разобрать слова, если бы лежала абсолютно тихо, если бы лежала абсолютно тихо и слушала, слушала и ловила неумолчный, назойливо звучащий голос; она в отчаянии стиснула руку Теодоры и почувствовала ответное пожатие.
Снова прокатился безумный булькающий смех, он рос и рос, заглушая бормотание, и внезапно наступила полная тишина. Элинор выдохнула, гадая, сможет ли теперь заговорить, и тут услышала тихий плач, от которого у нее оборвалось сердце, бесконечно жалобный плач, нежный стон неизбывного горя. Это ребенок, подумала она, не веря своим ушам, и тут же голос, которого она никогда не слышала, хотя точно знала, что всегда слышала его в страшных снах, завопил истошно: «Уйди! Уйди! Не мучь меня!» — потом зарыдал:«Пожалуйста, не мучь меня. Отпусти меня домой» — и перешел в прежний жалобный плач.
Страница 45 из 69
