Призраки

Валентинки выделялись в общей стопке писем, как пятна крови на солдатской шинели. Пришедшее в голову «романтическое» сравнение красноречиво свидетельствовало о том, что Томас близок к знакомому состоянию«сейчас я скажу то, о чем впоследствии пожалею». Он беззвучно выругался — Карсон бы не одобрил, но от некоторых правил идеального слуги пришлось научиться отступать во избежание более крупных неприятностей — и передал очередное любовное послание, адресатом которого была Дейзи. Судя по довольному виду миссис Патмор и румянцу на щеках Энди, письмо отправил именно он — бог его знает, каким образом, то ли с ее помощью, то ли в рамках программы обучения, то ли и то, и другое сразу. Но Дейзи, поглощенная открыткой, ничего другого вокруг не видела, а поскольку в таких делах детективом она была отвратительным, оставалось надеяться, что Энди хватило ума валентинку подписать. Следующее письмо Томас с тщательно скрываемым удивлением передал не менее удивленной Бакстер и мысленно усмехнулся: «Похоже, работа в школе благотворно сказалась на решимости Мозли». Он время от времени развлекал себя подобной незамысловатой дедукцией с ироническим оттенком, потому что другого способа пораньше узнать новости у него не было — и не было другого способа не расстраиваться чрезмерно по этому поводу.

Однако на этот раз он ошибся. О том, что решимость Мозли росла быстрее, чем летают самолеты, это новое модное средство передвижения, Томас узнал первым. Точнее, вторым, после Бакстер, которой Мозли в тот же день сделал предложение. Вечером, слушая в «курилке» ее сбивчивый рассказ, Томас вспоминал, как когда-то давно говорил Анне:«Иногда мне бы хотелось чувствовать свою причастность», — и улыбался, наверное, еще глупее новоявленного жениха.

Впрочем, слухи в Даунтоне всегда разносились быстро. Томас просто не понимал, как это происходит: вроде бы никто ничего не обсуждал, ибо все, разумеется, давно усвоили, что главная добродетель слуги — сдержанность и способность держать язык за зубами, Мозли, на этот раз, похоже, твердо намеренный сделать все правильно и не допустить ошибок, еще толком не успел поговорить даже с самим Томасом по поводу своей будущей счастливой семейной жизни (хотя, по правде говоря, необходимости в этом не было, ведь в его распоряжении и так был коттедж, предоставленный мистером Доу), а Бакстер лишь наполовину собралась с духом, чтобы преодолеть свою стеснительность и поставить в известность о грядущих переменах леди Грэнтэм, а внизу уже начали мелькать характерные улыбки, которыми обычно провожают будущие счастливые пары, и обожавшая свадьбы миссис Патмор, подгоняя вечером медлительных, по ее мнению, лакеев, сыпала туманными игривыми намеками под хихиканье Дейзи.

Через пару дней Томас заметил, что, похоже, аромат приближающейся свадьбы странно влияет не только на женщин. В атмосфере всеобщего приподнятого настроения неожиданно оттаял Тэйлор. Вероятнее всего, то было просто совпадение. Просто так сложилось, что именно к этому времени он, наконец, освоился с новой должностью и новыми коллегами, новым домом и новым начальником. Но, как бы там ни было, Тэйлор, пусть и по-прежнему, завидев Томаса, расправлял плечи (природная осанка у него была немного неправильная, но у Томаса ушел почти месяц, чтобы это заметить), но уже не вытягивался вверх так, будто его подвесили на средневековой дыбе, с риском порвать позвоночник, и перестал, чуть что, опускать глаза. И что-то странное появилось в его взгляде: что-то незнакомое, и будоражащее, и потому тревожное. Томас не мог расшифровать этот взгляд, но чувствовал его теперь почти постоянно.

В принципе, не имело никакого значения, что там Тэйлор себе навоображал и навоображал ли вообще, но в конце концов у Томаса лопнуло терпение, запасы которого и без того были невелики.

— Мистер Тэйлор, — заметил он как-то вечером, затушив сигарету и открывая заднюю дверь, — если вы хотите меня о чем-то спросить, то прошу вас, не стесняйтесь.

Уже сказав эти слова, Томас подумал, что, наверное, опять сорвался — причем на пустом месте — и скоро о сказанном пожалеет. Тэйлор не отрывался от созерцания низкого зимнего неба, и можно было бы предположить, что он, погруженный в свои мысли, ничего не слышал, но напрягшиеся плечи выдавали его с головой.

Томас уже скрылся в дверном проеме, когда до него донеслось:

— Благодарю вас, мистер Бэрроу. Я так и сделаю.

Он действительно «так и сделал». На следующий же вечер Тэйлор передумал насчет того, что небожителям и начальству положено наслаждаться дешевыми сигаретами в почтительном одиночестве, и перестал делать вид, будто не замечает присутствия в «курилке» еще одного человека.

Впоследствии Томас даже не помнил тот первый вопрос, который задал ему Тэйлор, — что-то и в самом деле служебное, но настолько очевидное и банальное, что выскочило из памяти еще до того, как прозвучал ответ. Разговор быстро перешел на другую тему, потом на третью, четвертую — и опомнился Томас только через полчаса, когда тлеющий окурок обжег ему пальцы.