Фандом: Аббатство Даунтон. Томаса окружают призраки.
75 мин, 46 сек 11151
Оказавшись в доме сэра Марка, Томас обнаружил, что в положении начальника, помимо множества приятных плюсов, есть и существенные минусы, которые неожиданно оказались куда более весомыми гирями, чем можно было предположить. Одним из таких минусов были трудности в общении с подчиненными. В Даунтоне после повышения до младшего дворецкого Томас не сталкивался ни с чем подобным, и не удивительно — слишком давно они с коллегами знали друг друга. Не то чтобы их отношения были дружескими, но в них присутствовала определенная легкость. Которую Томас, кстати, осознал, лишь покинув поместье, а вот Карсон в свое время часто ворчал, что младшему дворецкому не мешало бы лучше держать и чувствовать дистанцию. Упрек казался странным — уж в чем Томас себя никогда не подозревал, так это в отсутствии гордости, — но оказался верным.
Теперь, присматриваясь к Тэйлору, который одним своим видом из-за своей забавной манеры вытягиваться в струнку и опускать глаза в его присутствии неизменно вызывал теплое покалывание в груди, Томас вспоминал те перебранки и сам себе удивлялся. Неловкие попытки «подружиться» с Энди увенчались парой неприятных разговоров и одним отвратительным то ли объяснением, то ли допросом, и хотя Томаса выводила из себя и — да — обижала всеобщая подозрительность, в собственных действиях он не сомневался. Теперь что-то изменилось, и, словно в доме сэра Марка, сделать шаг навстречу этому новому человеку казалось довольно сложной задачей. Сколько бы ни материализовывался поблизости Карсон, Томас все равно чем дальше, тем больше ощущал, что штат Даунтона и весь сложный механизм работы большого дома был отныне его задачей, проблемой и ответственностью, и это соображение заковывало позвоночник в жесткие колодки, затрудняя такие простые еще несколько месяцев назад движения.
Тэйлор же исправно исчезал из поместья каждый вторник — и никто по-прежнему не знал, где же он проводит свой выходной, хотя, вероятно, все просто полагали это очевидным, — невинно, скорее по-дружески, чем всерьез, флиртовал с Дейзи — с Анной, замужней дамой и молодой матерью, Тэйлор разговаривал точно так же, но до Дейзи, похоже, не доходило, что это означает, — с дружелюбной улыбкой и недоуменным пожатием плеч сносил редкие вспышки Энди — вызваны они были ревностью, но тут не доходило уже до Тэйлора, которого почему-то никто так и не удосужился просветить, — продолжал легкомысленно шутить с заглядывающим на чай Карсоном, словно не замечая ритуальных танцев его бровей, — услышав из уст Тэйлора аттестацию «этот джентльмен, муж миссис Хьюз», миссис Патмор уронила сковородку, а потом долго объясняла, что к чему, — и вечерами выходил курить на задний двор. Он разминал сигарету с таким видом, будто был полон распространенной сомнительной и бесплодной решимости бороться с этой вредной привычкой — мол, еще одна, последняя, и все, бросаю, — и, если им с Томасом случалось пересечься, устраивался на почтительном расстоянии, а заметив Бакстер, и вовсе скрывался где-то в густых зимних вечерних сумерках, похоже, подозревая что-то неподобающее. Хотя, наверное, как раз подобающее — правила приличия ведь не запрещают мужчине разговаривать с женщиной, и мало ли коллег в конце концов решало соединить свои судьбы вполне пристойным, одобряемым обществом образом, — просто в случае Томаса очень далекое от реальности.
В роли почтальона Томас почему-то чувствовал себя довольно неловко. Возможно, потому, что ему чудились в чужих глазах подозрения и настороженность — мол, а не залез ли ты, случаем, в мою почту каким-нибудь рентгеновским лучом? Скорее всего, то была просто иллюзия. Все коллеги Томаса знали, что он жаден до чужих секретов и не слишком разборчив в методах, хотя вот чего за ним никогда не водилось, так это чтения чужих писем. Святость личной переписки была той общей ценностью, которую он разделял.
В день святого Валентина неловкость эта многократно усилилась, особенно после того, как он поймал усталый, но ободряющий взгляд Анны. Она ничего такого не имела в виду и смотрела на него так почти каждое утро, если присутствовала при раздаче писем, — о причине этой ее причуды Томас не задумывался, — но и без того неприятный праздник показался еще отвратительнее. Никакой шарады в этом не было — просто не слишком приятно лишнее напоминание о собственном одиночестве. Хотелось надеяться, что рано или поздно он к этому привыкнет, но Томас знал про себя, что не умеет смиряться.
Теперь, присматриваясь к Тэйлору, который одним своим видом из-за своей забавной манеры вытягиваться в струнку и опускать глаза в его присутствии неизменно вызывал теплое покалывание в груди, Томас вспоминал те перебранки и сам себе удивлялся. Неловкие попытки «подружиться» с Энди увенчались парой неприятных разговоров и одним отвратительным то ли объяснением, то ли допросом, и хотя Томаса выводила из себя и — да — обижала всеобщая подозрительность, в собственных действиях он не сомневался. Теперь что-то изменилось, и, словно в доме сэра Марка, сделать шаг навстречу этому новому человеку казалось довольно сложной задачей. Сколько бы ни материализовывался поблизости Карсон, Томас все равно чем дальше, тем больше ощущал, что штат Даунтона и весь сложный механизм работы большого дома был отныне его задачей, проблемой и ответственностью, и это соображение заковывало позвоночник в жесткие колодки, затрудняя такие простые еще несколько месяцев назад движения.
Тэйлор же исправно исчезал из поместья каждый вторник — и никто по-прежнему не знал, где же он проводит свой выходной, хотя, вероятно, все просто полагали это очевидным, — невинно, скорее по-дружески, чем всерьез, флиртовал с Дейзи — с Анной, замужней дамой и молодой матерью, Тэйлор разговаривал точно так же, но до Дейзи, похоже, не доходило, что это означает, — с дружелюбной улыбкой и недоуменным пожатием плеч сносил редкие вспышки Энди — вызваны они были ревностью, но тут не доходило уже до Тэйлора, которого почему-то никто так и не удосужился просветить, — продолжал легкомысленно шутить с заглядывающим на чай Карсоном, словно не замечая ритуальных танцев его бровей, — услышав из уст Тэйлора аттестацию «этот джентльмен, муж миссис Хьюз», миссис Патмор уронила сковородку, а потом долго объясняла, что к чему, — и вечерами выходил курить на задний двор. Он разминал сигарету с таким видом, будто был полон распространенной сомнительной и бесплодной решимости бороться с этой вредной привычкой — мол, еще одна, последняя, и все, бросаю, — и, если им с Томасом случалось пересечься, устраивался на почтительном расстоянии, а заметив Бакстер, и вовсе скрывался где-то в густых зимних вечерних сумерках, похоже, подозревая что-то неподобающее. Хотя, наверное, как раз подобающее — правила приличия ведь не запрещают мужчине разговаривать с женщиной, и мало ли коллег в конце концов решало соединить свои судьбы вполне пристойным, одобряемым обществом образом, — просто в случае Томаса очень далекое от реальности.
В роли почтальона Томас почему-то чувствовал себя довольно неловко. Возможно, потому, что ему чудились в чужих глазах подозрения и настороженность — мол, а не залез ли ты, случаем, в мою почту каким-нибудь рентгеновским лучом? Скорее всего, то была просто иллюзия. Все коллеги Томаса знали, что он жаден до чужих секретов и не слишком разборчив в методах, хотя вот чего за ним никогда не водилось, так это чтения чужих писем. Святость личной переписки была той общей ценностью, которую он разделял.
В день святого Валентина неловкость эта многократно усилилась, особенно после того, как он поймал усталый, но ободряющий взгляд Анны. Она ничего такого не имела в виду и смотрела на него так почти каждое утро, если присутствовала при раздаче писем, — о причине этой ее причуды Томас не задумывался, — но и без того неприятный праздник показался еще отвратительнее. Никакой шарады в этом не было — просто не слишком приятно лишнее напоминание о собственном одиночестве. Хотелось надеяться, что рано или поздно он к этому привыкнет, но Томас знал про себя, что не умеет смиряться.
Страница 8 из 22
