Очень сильная, по-деревенски горькая и жуткая, история, где в ней столько боли, что мурашки сами бегут. Сказка-рассказ с той самой деревенской жутью, где тишина страшнее крика, а боль становится магией.
9 мин, 14 сек 16
Подойдя к калитке, я наклонилась к той лужице чёрной воды. Она не была просто водой, а в ней отражались чужие сны, чужие страхи, чужие ожидания. Я зачерпнула её ладонью. Она держалась, как густая тьма, мерцая тусклыми искорками, будто в ней прятались осколки чужих жизней, и жгла кожу, как лёд, который пробирается под кости. Горячий лед…
— Это не твоя вина, — прошептала я, обращаясь к Малинде, хотя она меня не слышала.
— Это просто дорога, которая пошла не туда. Сейчас я помогу её исправить.
Я пошла к дому, оставляя за собой след из крошечных капель, которые вспыхивали и гасли, будто звёзды падали на землю и тут же умирали, не успев осветить даже травинку. Когда я подошла к окну, где стояла тень Камиля, я подняла ладонь и провела ею по стеклу. И стекло вдруг перестало быть стеклом: оно пошло рябью, как поверхность воды, и в этом дрожащем отражении стало видно, как стена между мирами истончается, открывая тёмную, бездонную пустоту, в которой кружились обрывки чужих голосов, чужих криков, чужих молитв.
Он шагнул вперёд, и на этот раз его тень не ударилась о преграду. Стекло растворилось в воздухе, и Камиль вышел наружу не по ступенькам, не через дверь, а прямо через пустое окно.
В тот миг, когда он сделал первый шаг к ней, я заметила, как сквозь полупрозрачную ткань его одежды на груди слабо проступил узор — вышитое сердечко на платочке, и оно пульсировало, как чужое, холодное сердце, отсчитывающее последние удары.
Малинда у калитки подняла голову. В её глазах на миг вспыхнул свет изнутри, как будто в ней наконец-то зажглось то, что давно должно было загореться. Но этот свет был не тёплым, он был резким, режущим, будто в её зрачках зажглись осколки разбитого зеркала. Она протянула руку, и Камиль сделал последние шаги к ней. Их пальцы соприкоснулись, и в этот момент чёрная вода, что текла по горке, вспыхнула холодным голубым пламенем и тут же исчезла, будто её никогда и не было, оставив после себя только запах гари и пепла, смешанный с чем-то сладковатым, как запах увядших цветов, которые давно пора выбросить.
На тонкой цепочке у Малинды чуть дрогнул медальон, будто от лёгкого ветра, но ветра не было. Казалось, он тихо отозвался на прикосновение, подтверждая: теперь они снова вместе, и ничто не сможет их разлучить. Внутри медальона что-то тихо щёлкнуло, как будто сработал крошечный, древний замок, запирающий прошлое навсегда.
— Теперь дорога открыта, — тихо сказала я.
Они пошли не по деревенской улице, как люди, и не мимо домов и колодцев, а по той самой дороге, что прочертилась в воздухе из мерцающих следов. Их силуэты становились всё прозрачнее, пока не слились в одно лёгкое сияние, похожее на рассветную дымку, которая поднимается над полем.
Когда сияние исчезло, я опустила руку. На моей ладони не осталось ни капли воды, будто я отдала её той самой дороге. Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. И никто не решился окликнуть меня.
Ко мне снова приходили за советом, приносили пироги и мёд. Но про ту ночь я не рассказывала, про ту ночь, когда дом отпустил. Зачем тревожить сердца, если беда ушла? Пусть помнят только то, что стало легче.
А если кто-то спросит, я лишь улыбнусь и скажу:
— Я просто травница. Лечу, чем умею. А остальное — это жизнь.
Но по ночам, когда деревня спит, я иногда выхожу на крыльцо, слушаю тишину и думаю: «Они нашли друг друга. И пусть их дорога будет светлой». И мне кажется, что где-то там, за краем неба, вышитое сердечко всё ещё светится, а медальон тихо хранит самое дорогое.
И вот что было перед тем, как они ушли.
Когда чёрная вода вспыхнула и исчезла, а их пальцы наконец соприкоснулись, Камиль на миг задержался — будто хотел запомнить этот двор, эту улицу, этот воздух, который больше не был чужим. Он расстегнул пуговицу на груди, достал из внутреннего кармана тот самый платочек с вышитыми на сердечке именами Провел по нему пальцем, будто хотел забрать с собой тепло ткани, и протянул его мне.
— Возьмите, Шифабикя, — сказал он тихо, и голос его звучал уже не как у живого, а как будто шёл издалека, сквозь лёгкий ветер, но в этом ветре слышался отдалённый, глухой стон, будто сама земля вздыхала под их шагами.
— Пусть это будет памятью о нас, мы вас всегда будем помнить и любить!
Малинда сняла с шеи медальон на тонкой цепочке. В нём, в двух крошечных отделениях, хранились их волосы: светлый завиток Камиля и её тёмная прядь. Она подержала его в ладони, будто прощалась с чем-то очень родным, и протянула мне. Металл был ледяным, и от него по коже бежали мурашки, будто он помнил холод той дороги, по которой им предстояло идти.
— Пусть он напоминает: любовь не исчезает. Она просто меняет форму.
— Это не твоя вина, — прошептала я, обращаясь к Малинде, хотя она меня не слышала.
— Это просто дорога, которая пошла не туда. Сейчас я помогу её исправить.
Я пошла к дому, оставляя за собой след из крошечных капель, которые вспыхивали и гасли, будто звёзды падали на землю и тут же умирали, не успев осветить даже травинку. Когда я подошла к окну, где стояла тень Камиля, я подняла ладонь и провела ею по стеклу. И стекло вдруг перестало быть стеклом: оно пошло рябью, как поверхность воды, и в этом дрожащем отражении стало видно, как стена между мирами истончается, открывая тёмную, бездонную пустоту, в которой кружились обрывки чужих голосов, чужих криков, чужих молитв.
Он шагнул вперёд, и на этот раз его тень не ударилась о преграду. Стекло растворилось в воздухе, и Камиль вышел наружу не по ступенькам, не через дверь, а прямо через пустое окно.
В тот миг, когда он сделал первый шаг к ней, я заметила, как сквозь полупрозрачную ткань его одежды на груди слабо проступил узор — вышитое сердечко на платочке, и оно пульсировало, как чужое, холодное сердце, отсчитывающее последние удары.
Малинда у калитки подняла голову. В её глазах на миг вспыхнул свет изнутри, как будто в ней наконец-то зажглось то, что давно должно было загореться. Но этот свет был не тёплым, он был резким, режущим, будто в её зрачках зажглись осколки разбитого зеркала. Она протянула руку, и Камиль сделал последние шаги к ней. Их пальцы соприкоснулись, и в этот момент чёрная вода, что текла по горке, вспыхнула холодным голубым пламенем и тут же исчезла, будто её никогда и не было, оставив после себя только запах гари и пепла, смешанный с чем-то сладковатым, как запах увядших цветов, которые давно пора выбросить.
На тонкой цепочке у Малинды чуть дрогнул медальон, будто от лёгкого ветра, но ветра не было. Казалось, он тихо отозвался на прикосновение, подтверждая: теперь они снова вместе, и ничто не сможет их разлучить. Внутри медальона что-то тихо щёлкнуло, как будто сработал крошечный, древний замок, запирающий прошлое навсегда.
— Теперь дорога открыта, — тихо сказала я.
Они пошли не по деревенской улице, как люди, и не мимо домов и колодцев, а по той самой дороге, что прочертилась в воздухе из мерцающих следов. Их силуэты становились всё прозрачнее, пока не слились в одно лёгкое сияние, похожее на рассветную дымку, которая поднимается над полем.
Когда сияние исчезло, я опустила руку. На моей ладони не осталось ни капли воды, будто я отдала её той самой дороге. Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. И никто не решился окликнуть меня.
Ко мне снова приходили за советом, приносили пироги и мёд. Но про ту ночь я не рассказывала, про ту ночь, когда дом отпустил. Зачем тревожить сердца, если беда ушла? Пусть помнят только то, что стало легче.
А если кто-то спросит, я лишь улыбнусь и скажу:
— Я просто травница. Лечу, чем умею. А остальное — это жизнь.
Но по ночам, когда деревня спит, я иногда выхожу на крыльцо, слушаю тишину и думаю: «Они нашли друг друга. И пусть их дорога будет светлой». И мне кажется, что где-то там, за краем неба, вышитое сердечко всё ещё светится, а медальон тихо хранит самое дорогое.
И вот что было перед тем, как они ушли.
Когда чёрная вода вспыхнула и исчезла, а их пальцы наконец соприкоснулись, Камиль на миг задержался — будто хотел запомнить этот двор, эту улицу, этот воздух, который больше не был чужим. Он расстегнул пуговицу на груди, достал из внутреннего кармана тот самый платочек с вышитыми на сердечке именами Провел по нему пальцем, будто хотел забрать с собой тепло ткани, и протянул его мне.
— Возьмите, Шифабикя, — сказал он тихо, и голос его звучал уже не как у живого, а как будто шёл издалека, сквозь лёгкий ветер, но в этом ветре слышался отдалённый, глухой стон, будто сама земля вздыхала под их шагами.
— Пусть это будет памятью о нас, мы вас всегда будем помнить и любить!
Малинда сняла с шеи медальон на тонкой цепочке. В нём, в двух крошечных отделениях, хранились их волосы: светлый завиток Камиля и её тёмная прядь. Она подержала его в ладони, будто прощалась с чем-то очень родным, и протянула мне. Металл был ледяным, и от него по коже бежали мурашки, будто он помнил холод той дороги, по которой им предстояло идти.
— Пусть он напоминает: любовь не исчезает. Она просто меняет форму.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 3
