Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
181 мин, 22 сек 1698
Панси думала и о Невилле Лонгботтоме. Можно считать, впервые с того вечера в учительской за чашкой кофе. Тогда у Паркинсон мелькнула странная, предательская мысль, что, возможно, в какой-то иной реальности они вполне могли бы стать друзьями. Впрочем, Панси гнала ее как можно дальше из сознания, списывая само появление подобной мысли на дурацкую привычку привязываться к любому, кто проявит хоть каплю внимания. Сегодняшний день в очередной раз показал, насколько такие ожидания нелепы.
Черт, почему же так больно?!
«Отвыкла быть преданной и брошенной, только и всего. Ты размякла, Панси».
Да, просто размякла. Расслабилась, привыкла к дружескому отношению в противовес недоброжелательности всех остальных. Поверила в то, что для Лонгботтома ее статус предательницы ничего не значит. И даже не подумала, что Невилл окажется настолько лицемерным.
Ничего, все пустяки. Все проходит, пройдет и это.
Отзвучал последний аккорд. Наступившая тишина была настолько пронзительной, что Панси едва не вылила на себя остатки кофе, услышав голос Лонгботтома:
— Почему ты не пришла за патефоном?
Наверное, появись Лонгботтом на пятнадцать минут раньше, до того, как Панси выпила кофе и все обдумала, она бы лишь высокомерно промолчала. Но Невилл пришел именно сейчас, невозмутимо говорил тем же дружеским тоном, что действовал на Паркинсон необъяснимым образом, поэтому в ответ услышал злобное:
— А, то есть теперь ты со мной разговариваешь?
Панси встала, поставила пустую чашку на каминную полку и наградила Лонгботтома полным отвращения взглядом из-под отросшей челки.
— А когда это я с тобой не разговаривал? — непонимающе нахмурился Невилл.
— Говорят, для улучшения памяти нужно рыбу есть. Не пробовал? — не дожидаясь ответа, Панси принялась уничтожать следы своего пребывания в учительской. Лонгботтом молча наблюдал, как она поставила граммофон на место, собрала разбросанные по полу пластинки и пергаменты.
Паркинсон огляделась в поисках обуви. Туфли стояли у выхода, рядом с левой ногой небрежно прислонившегося к дверному косяку Невилла. Панси тяжело вздохнула:
— Отойди.
— Паркинсон, ты что, пьяная? Что за чушь ты несешь? — Лонгботтом выглядел настолько невозмутимым, что Панси на мгновение всерьез задумалась, уволят ли ее за нанесение тяжких телесных повреждений коллеге.
— Я не пью, Лонгботтом. Знаешь, можно было сразу предупредить, что наши дружеские отношения не должны стать достоянием общественности. Я бы не поставила нас обоих в неловкое положение. Уйди с дороги.
Лонгботтом ни капли не смутился и от дверей не отошел.
— Слушай, Панси, я не понимаю, за что ты на меня так взъелась, — он пожал плечами. — Просто объясни. Давай я сварю тебе кофе и…
При последнем слове Паркинсон прикрыла глаза и со свистом втянула воздух сквозь сжатые от злости зубы. Она представила, как приятно было бы с размаху пнуть Невилла в колено, небрежно хлопнуть скорчившегося от боли профессора Гербологии по плечу и сказать что-нибудь патетическое вроде: «Не люблю лицемерия».
— Спасибо, но у меня на твой кофе уже аллергия. Просто дай мне пройти.
Ответом ей стал скрип двери. Когда Панси открыла глаза, Невилла в учительской уже не было. Паркинсон пожала плечами, надела туфли и вышла в темноту коридора.
До прибытия Уизли оставались сутки. На душе было мерзко.
19 сентября 2003 года
Довольно милый доктор в смешных круглых очках поставил Панси Паркинсон диагноз «хронический бронхит» около года назад, когда она все-таки пошла в муниципальную поликлинику, отчаявшись вылечить«обычный кашель», мешавший есть, спать и разговаривать на протяжении четырех месяцев. Врач выписал ей самые дешевые антибиотики, посоветовал съездить к морю и бросить курить. Панси ограничилась антибиотиками. Как оказалось, кашель исчез лишь для того, чтобы снова вернуться к ней этой осенью.
Пятница девятнадцатого сентября началась для Панси в четыре тридцать утра. Началась не слишком радужно: она проснулась от ужасного приступа кашля и почти безуспешно пыталась отдышаться минут двадцать. Паркинсон всю колотило, но измерить температуру было нечем, а диагностических заклинаний она так и не выучила.
По-хорошему, нужно было бы сходить в Больничное крыло, но Панси вдруг красочно представила себе, как встревоженная мадам Помфри назначает ей постельный режим, а завтра приедет Уизли, а ничего не готово…
— Так я вам и буду болеть, не дождетесь, — пробормотала Паркинсон, обыскивая ящики стола, полки, не занятые вещами.
Ей повезло: на полочке в ванной комнате нашелся фиал Перечного зелья, почти пустой, но с полглотка набралось. Покопавшись в памяти, Панси вспомнила, что срок хранения зелья был около года. Вряд ли образцовая мадемуазель Дюпри держала бы у себя непригодное к употреблению снадобье, а значит, можно было надеяться, что Перечное еще действует.
«Если отравлюсь, всем будет легче».
Черт, почему же так больно?!
«Отвыкла быть преданной и брошенной, только и всего. Ты размякла, Панси».
Да, просто размякла. Расслабилась, привыкла к дружескому отношению в противовес недоброжелательности всех остальных. Поверила в то, что для Лонгботтома ее статус предательницы ничего не значит. И даже не подумала, что Невилл окажется настолько лицемерным.
Ничего, все пустяки. Все проходит, пройдет и это.
Отзвучал последний аккорд. Наступившая тишина была настолько пронзительной, что Панси едва не вылила на себя остатки кофе, услышав голос Лонгботтома:
— Почему ты не пришла за патефоном?
Наверное, появись Лонгботтом на пятнадцать минут раньше, до того, как Панси выпила кофе и все обдумала, она бы лишь высокомерно промолчала. Но Невилл пришел именно сейчас, невозмутимо говорил тем же дружеским тоном, что действовал на Паркинсон необъяснимым образом, поэтому в ответ услышал злобное:
— А, то есть теперь ты со мной разговариваешь?
Панси встала, поставила пустую чашку на каминную полку и наградила Лонгботтома полным отвращения взглядом из-под отросшей челки.
— А когда это я с тобой не разговаривал? — непонимающе нахмурился Невилл.
— Говорят, для улучшения памяти нужно рыбу есть. Не пробовал? — не дожидаясь ответа, Панси принялась уничтожать следы своего пребывания в учительской. Лонгботтом молча наблюдал, как она поставила граммофон на место, собрала разбросанные по полу пластинки и пергаменты.
Паркинсон огляделась в поисках обуви. Туфли стояли у выхода, рядом с левой ногой небрежно прислонившегося к дверному косяку Невилла. Панси тяжело вздохнула:
— Отойди.
— Паркинсон, ты что, пьяная? Что за чушь ты несешь? — Лонгботтом выглядел настолько невозмутимым, что Панси на мгновение всерьез задумалась, уволят ли ее за нанесение тяжких телесных повреждений коллеге.
— Я не пью, Лонгботтом. Знаешь, можно было сразу предупредить, что наши дружеские отношения не должны стать достоянием общественности. Я бы не поставила нас обоих в неловкое положение. Уйди с дороги.
Лонгботтом ни капли не смутился и от дверей не отошел.
— Слушай, Панси, я не понимаю, за что ты на меня так взъелась, — он пожал плечами. — Просто объясни. Давай я сварю тебе кофе и…
При последнем слове Паркинсон прикрыла глаза и со свистом втянула воздух сквозь сжатые от злости зубы. Она представила, как приятно было бы с размаху пнуть Невилла в колено, небрежно хлопнуть скорчившегося от боли профессора Гербологии по плечу и сказать что-нибудь патетическое вроде: «Не люблю лицемерия».
— Спасибо, но у меня на твой кофе уже аллергия. Просто дай мне пройти.
Ответом ей стал скрип двери. Когда Панси открыла глаза, Невилла в учительской уже не было. Паркинсон пожала плечами, надела туфли и вышла в темноту коридора.
До прибытия Уизли оставались сутки. На душе было мерзко.
19 сентября 2003 года
Довольно милый доктор в смешных круглых очках поставил Панси Паркинсон диагноз «хронический бронхит» около года назад, когда она все-таки пошла в муниципальную поликлинику, отчаявшись вылечить«обычный кашель», мешавший есть, спать и разговаривать на протяжении четырех месяцев. Врач выписал ей самые дешевые антибиотики, посоветовал съездить к морю и бросить курить. Панси ограничилась антибиотиками. Как оказалось, кашель исчез лишь для того, чтобы снова вернуться к ней этой осенью.
Пятница девятнадцатого сентября началась для Панси в четыре тридцать утра. Началась не слишком радужно: она проснулась от ужасного приступа кашля и почти безуспешно пыталась отдышаться минут двадцать. Паркинсон всю колотило, но измерить температуру было нечем, а диагностических заклинаний она так и не выучила.
По-хорошему, нужно было бы сходить в Больничное крыло, но Панси вдруг красочно представила себе, как встревоженная мадам Помфри назначает ей постельный режим, а завтра приедет Уизли, а ничего не готово…
— Так я вам и буду болеть, не дождетесь, — пробормотала Паркинсон, обыскивая ящики стола, полки, не занятые вещами.
Ей повезло: на полочке в ванной комнате нашелся фиал Перечного зелья, почти пустой, но с полглотка набралось. Покопавшись в памяти, Панси вспомнила, что срок хранения зелья был около года. Вряд ли образцовая мадемуазель Дюпри держала бы у себя непригодное к употреблению снадобье, а значит, можно было надеяться, что Перечное еще действует.
«Если отравлюсь, всем будет легче».
Страница 25 из 53
