Профессиональная деформация

— Судороги мышц — первый признак обезвоживания на фоне злоупотребления никотином или алкоголем, — нравоучительно послышалось из-за спины.

— Грейнджер, выключи мисс Всезнайку, а не то ей в лоб прилетит что-нибудь тяжелое… — Панси оглянулась через плечо, почти не удивившись, что рядом на ковре, свернувшись калачиком, лежит Гермиона. Память, подстегиваемая зарождающейся головной болью, услужливо подсовывала Паркинсон картинки вчерашнего дня: коньяк, игра в «Страшную правду», профессор Чар и осознание того жуткого факта о ней, Панси, который обдумывать сейчас совершенно не хотелось.

— Холодно, — зябко поежилась Гермиона, не делая, впрочем, ни единой попытки встать или хотя бы открыть глаза.

— Еще бы, — Панси дотянулась до палочки, чтобы заклинанием захлопнуть так и не закрытое с ночи окно. — Окно нараспашку, камин погас. А согревающие чары, наверное, недавно развеялись.

— Не знаю, я выключила мисс Всезнайку, — съязвила Грейнджер.

Панси подбросила дров в камин, поправила их щипцами и подсунула под поленья пару черновиков, чтобы огонь разгорелся сильнее. Судя по часам, они безнадежно проспали завтрак и вполне могли опоздать на обед.

Голова болела все сильнее, что заставляло сожалеть о вчерашнем вечере.

— Надо бы превратить что-нибудь в кружки и выпить кофе, — пробормотала себе под нос Панси, оглядываясь. — Ты же пьешь кофе, Грейнджер?

Гермиона ответила что-то неразборчивое, достала палочку из рукава и, открывая глаз, взмахнула ею. На столе появились две кофейные чашки, трансфигурированные Грейнджер из смятых бумаг. Паркинсон взяла одну, ощущая себя магглорожденной, впервые попавшей в Хогвартс: хоть она и вернулась в мир магии четыре месяца назад, некоторые вещи продолжали удивлять. Вряд ли она смогла бы сейчас повторить сотворенное Гермионой волшебство.

— Ну что ж, «выше ожидаемого», мисс Грейнджер, — учительским тоном произнесла Паркинсон.

— Что?! — Гермиона — бледная, волосы дыбом — подскочила, широко распахнув глаза от возмущения.

— У тебя вместо узоров по краю чашки — мои каракули, — ухмыльнулась Панси.

Профессор Чар встала, позевывая, и поднесла к глазам вторую чашку. Поморщилась, попытавшись прочитать надписи по фарфору, потом отставила посудину и принялась массировать виски:

— У меня похмелье, не придирайся. А у тебя отвратительный почерк.

Панси вздохнула про себя. Чтобы Гермиона Грейнджер, допустив глупейшую ошибку, не попыталась ее исправить и даже не расстроилась? По-видимому, вчерашний разговор почти не облегчил ей жизнь.

— Пойди умойся, что ли, — с наигранной жалостью сказала Паркинсон, стараясь поддержать шутливо-саркастичный тон разговора. — Ужасно выглядишь, без слез не взглянешь.

Грейнджер скептически скривила уголок рта, смерила Панси уничижительным взгляд и ответила в той же манере, прежде чем отправиться в ванную, на ходу приглаживая волосы руками:

— Уж получше, чем ты. Ты себя в зеркало видела?

— Надеюсь, эти твои чашки хоть воду не пропускают… — хмыкнула в пространство Панси.

«Дура, ой дура!»

Как там говорится? Нельзя дважды войти в одну и ту же реку? А вот споткнуться об один и тот же камень дважды оказалось вполне возможным, но, как ни странно, Паркинсон не испытывала по этому поводу ни малейшего неудовольствия.

Воскресенье ушло на подготовку к урокам и игры в прятки с совестью. Анализировать свои поступки и эмоции, показатели которых по ее собственной шкале глупости просто зашкаливали, Панси не хотелось. Так что после обеда она устроилась за последним столом в библиотеке, обложилась томами потолще и с головой ушла в Маггловедение. От этого увлекательнейшего занятия Паркинсон отвлеклась всего однажды, уже под вечер, — когда в библиотеке появилась Грейнджер.

Гермиона молча села напротив, закусив губу. Паркинсон мельком взглянула на преподавательницу Чар, отметив, что, несмотря на возвращение к маниакально-аккуратному образу, ее лицо выражает все те же смятение и неуверенность, что и накануне.

Панси терпеливо подождала минуты три, потом сказала, не отрываясь от чтения:

— Если ты пришла спросить, иду ли я на ужин, — нет, не иду.

Грейнджер продолжала молчать.

— И в учительскую на совещание я тоже не собираюсь, — с той же интонацией произнесла Паркинсон, все-таки поднимая глаза. Гермиона смотрела не мигая прямо на Панси.

— Говори.

— Я порвала с… Сама-знаешь-кем, — бесцветный голос Гермионы был под стать бледной коже, в контрасте с которой глаза ее казались почти черными.

Панси оглянулась по сторонам — нет ли рядом студентов. Но нет, этот угол библиотеки вроде был в полном их распоряжении. Глубоко вздохнула, загоняя поглубже готовое сорваться с языка «Ну и дура!», и ответила:

— Все к лучшему. Наверное.

— Да, — отозвалась Гермиона, продолжая смотреть сквозь Панси. — Наверное.

Панси отложила книгу. Она понятия не имела, что говорят в таких случаях.