Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
181 мин, 22 сек 1723
От него одуряюще пахло полынью и зверобоем, а кожа была горячей, словно его била лихорадка. Полностью утонув в ощущениях, Панси запустила озябшие руки под рубашку Лонгботтома, вытащив ее из брюк. Невилл чуть вздрогнул, но не отодвинулся, позволяя Паркинсон огладить прохладными ладонями его спину… кожа под пальцами оказалась неожиданно нежной, как у ребенка… его дыхание шевелило короткие волоски на шее Панси…
Безумие, чистое сумасшествие. Не объятие, не поцелуй, а самое настоящее помешательство. Одно-единственное желание: быть ближе, еще ближе, еще ближе…
Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Панси вдруг остро осознала, что пуговицы блузки уже расстегнуты и ночной воздух приятно холодит голое тело.
Будто увидела обоих со стороны и пришла в ужас: волосы у нее наверняка взлохмачены точно так же, как и у Невилла; губы припухли; ее мантия и блузка нараспашку, как и его рубашка.
Панси словно очнулась от наваждения. Тяжело дыша, она отстранилась и уперлась ладонью в грудь Лонгботтома, отталкивая.
Образец нравственности, ничего не скажешь.
Педагоги, акромантул раздери.
Паркинсон с усилием отвела взгляд от ключицы Лонгботтома, на которой наливался багрянцем след от ее поцелуя, и сглотнула комок в горле, пытаясь прийти в чувство. На лице Невилла нельзя было прочитать никаких эмоций.
Не глядя друг на друга, они привели себя в порядок.
«Только ничего не говори. Ничего не говори. Не надо ничего говорить!»
В который раз угадав ее мысли, Лонгботтом ушел молча, оставив забытую мантию лежать бесформенной кучей на полу. Панси подобрала ее, расправила ткань несколькими нервными взмахами палочки, набросила поверх собственной и отправилась дежурить дальше.
Руки меленько тряслись, в голове было пугающе пусто.
10 ноября 2003 года
Панси хотелось бы наивно верить, что Хуч не стала свидетельницей ее внезапной и прискорбной потери разума, но, столкнувшись с ней в коридоре на следующее утро, Паркинсон похоронила свою надежду: судя по загадочно-насмешливому лицу Роланды, она видела и слышала абсолютно все.
Пару дней спустя школьная сова принесла банку растворимого кофе, точь-в-точь такого же, как Паркинсон покупала в Лондоне, и записку: «Ну, и что же это было?» Записку Панси выбросила, а вот осведомленность Лонгботтома о ее кофейных пристрастиях посчитала странной. Грейнджер на все вопросы отшучивалась и то и дело хихикала. Примерно так же вели себя и студентки-старшекурсницы, из чего Панси заключила, что сплетня о профессорах Гербологии и Маггловедения успешно пошла в народ. Ну да, глупо было бы надеяться, что никто их не заметит, тем более в саду.
Глупо, как глупо!
Паркинсон, впрочем, старалась вести себя точно так же, как и до Хэллоуина, по-прежнему не появляясь в Большом зале во время трапез и практически не выходя в коридоры на переменах. Лонгботтома, казалось, подобное положение вещей полностью устраивало, потому что встреч с Панси он больше не искал, ограничиваясь анонимным дарением кофе и шоколада, который Паркинсон скармливала студентам.
Грейнджер с тем же мерзким хихиканьем сообщила, что это все прелести конфетно-букетного периода, поэтому надо просто потерпеть. От проклятия позаковырестей Гермиону уберегло только то обстоятельство, что она прошептала сие во время пятничного педсовета в кабинете директора, а привлекать к себе излишнего внимания Панси не хотелось. Она и так от его недостатка не страдала.
Спасаясь от нестерпимого желания сесть и решить, что все это было и что все это значит, Паркинсон постаралась снова уйти в работу с головой. МакГонагалл, будто специально стремилась облегчить преподавательнице Маггловедения задачу, потребовала срочно сдать предварительный отчет, списки студентов, опаздывавших на занятия в течение семестра, студентов, которым были выставлены неудовлетворительные оценки за контрольные и домашние работы, студентов, которым были назначены отработки, и так далее, и так далее, и так далее… У Панси просто голова шла кругом от всех этих списков. Кроме того, стандартную подготовку к урокам на следующей неделе и проверку контрольных работ никто не отменял. Так что Паркинсон пришлось засесть в кабинете на оба выходных дня, обложившись пергаментами и учебниками.
Она спохватилась, что не видела Грейнджер с того самого пятничного совещания, только к вечеру воскресенья. Это было странно, потому что в последнее время субботние и воскресные вечера они всегда проводили вместе за чашкой кофе. Конечно, отправляться на поиски вряд ли стоило, но все-таки было непонятно, куда подевалась Гермиона. Мысль о том, что преподавательница Чар точно так же корпит над бумагами, Панси отбросила как невозможную: у педантичной до тошноты Грейнджер все списки были готовы еще до педсовета, а времени на подготовку к урокам она тратила в три раза меньше, чем Паркинсон.
От Грейнджер мысли перескочили на Снейпа, а с него — традиционно — на Лонгботтома.
Безумие, чистое сумасшествие. Не объятие, не поцелуй, а самое настоящее помешательство. Одно-единственное желание: быть ближе, еще ближе, еще ближе…
Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Панси вдруг остро осознала, что пуговицы блузки уже расстегнуты и ночной воздух приятно холодит голое тело.
Будто увидела обоих со стороны и пришла в ужас: волосы у нее наверняка взлохмачены точно так же, как и у Невилла; губы припухли; ее мантия и блузка нараспашку, как и его рубашка.
Панси словно очнулась от наваждения. Тяжело дыша, она отстранилась и уперлась ладонью в грудь Лонгботтома, отталкивая.
Образец нравственности, ничего не скажешь.
Педагоги, акромантул раздери.
Паркинсон с усилием отвела взгляд от ключицы Лонгботтома, на которой наливался багрянцем след от ее поцелуя, и сглотнула комок в горле, пытаясь прийти в чувство. На лице Невилла нельзя было прочитать никаких эмоций.
Не глядя друг на друга, они привели себя в порядок.
«Только ничего не говори. Ничего не говори. Не надо ничего говорить!»
В который раз угадав ее мысли, Лонгботтом ушел молча, оставив забытую мантию лежать бесформенной кучей на полу. Панси подобрала ее, расправила ткань несколькими нервными взмахами палочки, набросила поверх собственной и отправилась дежурить дальше.
Руки меленько тряслись, в голове было пугающе пусто.
10 ноября 2003 года
Панси хотелось бы наивно верить, что Хуч не стала свидетельницей ее внезапной и прискорбной потери разума, но, столкнувшись с ней в коридоре на следующее утро, Паркинсон похоронила свою надежду: судя по загадочно-насмешливому лицу Роланды, она видела и слышала абсолютно все.
Пару дней спустя школьная сова принесла банку растворимого кофе, точь-в-точь такого же, как Паркинсон покупала в Лондоне, и записку: «Ну, и что же это было?» Записку Панси выбросила, а вот осведомленность Лонгботтома о ее кофейных пристрастиях посчитала странной. Грейнджер на все вопросы отшучивалась и то и дело хихикала. Примерно так же вели себя и студентки-старшекурсницы, из чего Панси заключила, что сплетня о профессорах Гербологии и Маггловедения успешно пошла в народ. Ну да, глупо было бы надеяться, что никто их не заметит, тем более в саду.
Глупо, как глупо!
Паркинсон, впрочем, старалась вести себя точно так же, как и до Хэллоуина, по-прежнему не появляясь в Большом зале во время трапез и практически не выходя в коридоры на переменах. Лонгботтома, казалось, подобное положение вещей полностью устраивало, потому что встреч с Панси он больше не искал, ограничиваясь анонимным дарением кофе и шоколада, который Паркинсон скармливала студентам.
Грейнджер с тем же мерзким хихиканьем сообщила, что это все прелести конфетно-букетного периода, поэтому надо просто потерпеть. От проклятия позаковырестей Гермиону уберегло только то обстоятельство, что она прошептала сие во время пятничного педсовета в кабинете директора, а привлекать к себе излишнего внимания Панси не хотелось. Она и так от его недостатка не страдала.
Спасаясь от нестерпимого желания сесть и решить, что все это было и что все это значит, Паркинсон постаралась снова уйти в работу с головой. МакГонагалл, будто специально стремилась облегчить преподавательнице Маггловедения задачу, потребовала срочно сдать предварительный отчет, списки студентов, опаздывавших на занятия в течение семестра, студентов, которым были выставлены неудовлетворительные оценки за контрольные и домашние работы, студентов, которым были назначены отработки, и так далее, и так далее, и так далее… У Панси просто голова шла кругом от всех этих списков. Кроме того, стандартную подготовку к урокам на следующей неделе и проверку контрольных работ никто не отменял. Так что Паркинсон пришлось засесть в кабинете на оба выходных дня, обложившись пергаментами и учебниками.
Она спохватилась, что не видела Грейнджер с того самого пятничного совещания, только к вечеру воскресенья. Это было странно, потому что в последнее время субботние и воскресные вечера они всегда проводили вместе за чашкой кофе. Конечно, отправляться на поиски вряд ли стоило, но все-таки было непонятно, куда подевалась Гермиона. Мысль о том, что преподавательница Чар точно так же корпит над бумагами, Панси отбросила как невозможную: у педантичной до тошноты Грейнджер все списки были готовы еще до педсовета, а времени на подготовку к урокам она тратила в три раза меньше, чем Паркинсон.
От Грейнджер мысли перескочили на Снейпа, а с него — традиционно — на Лонгботтома.
Страница 42 из 53
