Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
181 мин, 22 сек 1731
Едва ли.
Желтый кленовый лист, сорванный с ветки порывом ветра, опустился прямо ей на колени.
— Вся соль в том, что было раньше: курица или яйцо? — лениво сострила Паркинсон, разминая лист между пальцами.
— Все равно это не имеет значения, — ей показалось, что Невилл пожал плечами.
Лонгботтом был прав.
Прошлое не имело никакого значения.
Наверное, спокойствие и тишина, царившие в парке, размягчающе действовали на мозги. А может, подписанное заявление об уходе или ее решение о возвращении в маггловский мир были причиной. Не так уж важно. Главное — Панси чувствовала себя невероятно легко.
Решение было верным.
Впереди целая жизнь.
Можно веселиться дни и ночи напролет, проматывая остатки накоплений.
Несколько дней гулять по улицам Лондона, питаясь только кофе, курить по три пачки в день, работая по ночам.
Написать книгу, не особенно утруждая себя сюжетом — фантастика как раз входит в моду.
Вернуться в журналистику и прилежно сочинять нелепые статейки.
Неважно.
Только двадцать три.
Грейнджер, напрочь запутавшаяся в собственных желаниях, и то старше на год.
А Лонгботтом… Лонгботтом старше ровно на месяц.
Когда Невилл чуть слышно произнес: «Мне нужно сказать тебе кое-что», Панси не смогла ни выругаться, ни посмеяться. Она всего лишь сжала его руку, которая все еще лежала на ее плече, и попросила:
— Не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня.
Слишком уж чудесный был день.
После ужина в небольшом ресторанчике недалеко от Вестминстерского аббатства они стояли на остановке, чтобы вернуться к «Дырявому котлу». Люси, хохоча после каждого слова, рассказывала какой-то новый анекдот. Панси отстраненно подумала, что они смеются слишком громко для респектабельных школьников, но ей лень было делать замечания. В ожидании автобуса она от нечего делать разглядывала обновки студентов: яркие шарфы с символикой Англии, шляпы «Манчестер Юнайтед», сумки…
Именно поэтому Панси заметила, как проходящий мимо юноша в сером плаще как бы ненароком сунул руку в карман куртки Илая.
— Эй! — не подумав, возмутилась Паркинсон.
«Идиотка».
Словно в плохом фильме, Росс бросился бежать за вором. Панси ничего не оставалось, как побежать следом. Лонгботтом отстал, увязнув в толпе. Хвала Мерлину, у Люси с Грегом хватило ума задержать остальных, иначе они просто потеряли бы друг друга.
Но все это Панси отмечала уже самым краем сознания, потому что вор неожиданно кинулся через дорогу, прямо сквозь сплошной поток машин.
Росс — черт, черт, черт! — следом.
Перебегая дорогу вслед за парнями под ругань водителей, Паркинсон прокляла все: и собственную идею об экскурсии, и идиотизм Илая, который даже не подумал о магии, выполняя, между прочим, ее же, Панси, требование забыть на один день о волшебных палочках, и Поттера заодно, потому что Поттер всегда и во всем виноват, это же закономерно, иначе и быть не может, во всем виноват только Поттер…
У тротуара Росс замешкался, видимо, потеряв из виду вора.
Встал на дороге, осматриваясь.
Совершенно не замечая ничего вокруг.
Не слыша сигнала и визга тормозов.
И ее отчаянного вопля:
— Илай, черт побери!
«Идиот».
Она почувствовала удар о немилосердно твердое нечто, успев вытолкнуть глупого мальчишку прямо из-под колес не сумевшего затормозить автомобиля. До того, как свет померк, Панси успела подумать о палочке, которая — верх глупости! — все это время лежала в кармане куртки.
И еще о том, что зря она не позволила Лонгботтому ничего сказать.
Вначале была тьма.
В этой тьме не было имен, названий, слов, мыслей…
Только боль.
Невозможность сделать вдох.
И холод.
Потом в этот темный свинцовый кокон ворвались звуки. Кто-то хлопал дверьми, гремел металлом и сквозь зубы ругался на чем свет стоит.
Холодно. Холодно.
Неведомая музыка, ритм которой — биение сердца. Пульсация крови по тонким венам.
Непонятный, непривычный, неизвестный запах.
Боль.
Тьма.
Тело, это жалкое вместилище живой бессмертной души, отказывалось повиноваться.
Мышцы ныли — нудно и мучительно. Распухший язык едва умещался во рту. Голова не просто раскалывалась — Панси чувствовала себя Зевсом, только что породившим Афину Палладу. Правда, глаза при этом удалось открыть с первой попытки. На сером, явно видавшем лучшие времена потолке по-слизерински змеилась трещина.
Панси скосила взгляд влево — тумбочка, пустая койка, стул. Вправо — забранное решеткой окно без занавесей. И Грейнджер.
Гермиона спала, уронив голову на скрещенные руки. Каштановые волосы разметались по покрывалу, брови во сне были тревожно нахмурены. Паркинсон ощутила нечто очень похожее на облегчение и разочарование одновременно. Ее почему-то серьезно задело, что рядом не оказалось Невилла. Хотя, если бы он круглосуточно дежурил у постели больной, вероятно, Панси почувствовала бы раздражение, и только.
Страшно хотелось пить, но дотянуться до стакана на тумбочке у нее не получилось. Грейнджер вздрогнула и проснулась, непонимающе вытаращилась на Панси красными от усталости глазами.
Желтый кленовый лист, сорванный с ветки порывом ветра, опустился прямо ей на колени.
— Вся соль в том, что было раньше: курица или яйцо? — лениво сострила Паркинсон, разминая лист между пальцами.
— Все равно это не имеет значения, — ей показалось, что Невилл пожал плечами.
Лонгботтом был прав.
Прошлое не имело никакого значения.
Наверное, спокойствие и тишина, царившие в парке, размягчающе действовали на мозги. А может, подписанное заявление об уходе или ее решение о возвращении в маггловский мир были причиной. Не так уж важно. Главное — Панси чувствовала себя невероятно легко.
Решение было верным.
Впереди целая жизнь.
Можно веселиться дни и ночи напролет, проматывая остатки накоплений.
Несколько дней гулять по улицам Лондона, питаясь только кофе, курить по три пачки в день, работая по ночам.
Написать книгу, не особенно утруждая себя сюжетом — фантастика как раз входит в моду.
Вернуться в журналистику и прилежно сочинять нелепые статейки.
Неважно.
Только двадцать три.
Грейнджер, напрочь запутавшаяся в собственных желаниях, и то старше на год.
А Лонгботтом… Лонгботтом старше ровно на месяц.
Когда Невилл чуть слышно произнес: «Мне нужно сказать тебе кое-что», Панси не смогла ни выругаться, ни посмеяться. Она всего лишь сжала его руку, которая все еще лежала на ее плече, и попросила:
— Не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня.
Слишком уж чудесный был день.
После ужина в небольшом ресторанчике недалеко от Вестминстерского аббатства они стояли на остановке, чтобы вернуться к «Дырявому котлу». Люси, хохоча после каждого слова, рассказывала какой-то новый анекдот. Панси отстраненно подумала, что они смеются слишком громко для респектабельных школьников, но ей лень было делать замечания. В ожидании автобуса она от нечего делать разглядывала обновки студентов: яркие шарфы с символикой Англии, шляпы «Манчестер Юнайтед», сумки…
Именно поэтому Панси заметила, как проходящий мимо юноша в сером плаще как бы ненароком сунул руку в карман куртки Илая.
— Эй! — не подумав, возмутилась Паркинсон.
«Идиотка».
Словно в плохом фильме, Росс бросился бежать за вором. Панси ничего не оставалось, как побежать следом. Лонгботтом отстал, увязнув в толпе. Хвала Мерлину, у Люси с Грегом хватило ума задержать остальных, иначе они просто потеряли бы друг друга.
Но все это Панси отмечала уже самым краем сознания, потому что вор неожиданно кинулся через дорогу, прямо сквозь сплошной поток машин.
Росс — черт, черт, черт! — следом.
Перебегая дорогу вслед за парнями под ругань водителей, Паркинсон прокляла все: и собственную идею об экскурсии, и идиотизм Илая, который даже не подумал о магии, выполняя, между прочим, ее же, Панси, требование забыть на один день о волшебных палочках, и Поттера заодно, потому что Поттер всегда и во всем виноват, это же закономерно, иначе и быть не может, во всем виноват только Поттер…
У тротуара Росс замешкался, видимо, потеряв из виду вора.
Встал на дороге, осматриваясь.
Совершенно не замечая ничего вокруг.
Не слыша сигнала и визга тормозов.
И ее отчаянного вопля:
— Илай, черт побери!
«Идиот».
Она почувствовала удар о немилосердно твердое нечто, успев вытолкнуть глупого мальчишку прямо из-под колес не сумевшего затормозить автомобиля. До того, как свет померк, Панси успела подумать о палочке, которая — верх глупости! — все это время лежала в кармане куртки.
И еще о том, что зря она не позволила Лонгботтому ничего сказать.
Вначале была тьма.
В этой тьме не было имен, названий, слов, мыслей…
Только боль.
Невозможность сделать вдох.
И холод.
Потом в этот темный свинцовый кокон ворвались звуки. Кто-то хлопал дверьми, гремел металлом и сквозь зубы ругался на чем свет стоит.
Холодно. Холодно.
Неведомая музыка, ритм которой — биение сердца. Пульсация крови по тонким венам.
Непонятный, непривычный, неизвестный запах.
Боль.
Тьма.
Тело, это жалкое вместилище живой бессмертной души, отказывалось повиноваться.
Мышцы ныли — нудно и мучительно. Распухший язык едва умещался во рту. Голова не просто раскалывалась — Панси чувствовала себя Зевсом, только что породившим Афину Палладу. Правда, глаза при этом удалось открыть с первой попытки. На сером, явно видавшем лучшие времена потолке по-слизерински змеилась трещина.
Панси скосила взгляд влево — тумбочка, пустая койка, стул. Вправо — забранное решеткой окно без занавесей. И Грейнджер.
Гермиона спала, уронив голову на скрещенные руки. Каштановые волосы разметались по покрывалу, брови во сне были тревожно нахмурены. Паркинсон ощутила нечто очень похожее на облегчение и разочарование одновременно. Ее почему-то серьезно задело, что рядом не оказалось Невилла. Хотя, если бы он круглосуточно дежурил у постели больной, вероятно, Панси почувствовала бы раздражение, и только.
Страшно хотелось пить, но дотянуться до стакана на тумбочке у нее не получилось. Грейнджер вздрогнула и проснулась, непонимающе вытаращилась на Панси красными от усталости глазами.
Страница 48 из 53
