Происшествие в Бате

— У меня создаётся странное впечатление, будто вы стыдитесь того, что в детстве Майкрофту приходилось возиться с вами.

— Не стыжусь, но гордиться мне тут нечем. Вы просто не представляете, насколько это было… масштабно, — я поморщился, вспоминая. — Я был странным ребёнком, Уотсон. Вечные болезни, постоянные проблемы. Майкрофт отдавал мне всё своё время, все силы. У него из-за меня практически не было детства с тех пор, как умерла наша мать, а вслед за ней и бабушка. Где это видано, чтобы одиннадцатилетний мальчик вынужден был заботиться о малыше — учить, кормить, успокаивать, рассказывать сказки… лечить даже. У меня постоянно болели то голова, то зубы, то я загибался от колик… бывало, он меня по полночи держал на руках, потому что мне казалось? если он меня отпустит, то колики начнутся снова, а я боялся их как огня. Иные матери столько не возятся с детьми…

Судя по взгляду Уотсона, мой рассказ его ничуть не ужаснул.

— Колики всегда мучительны для ребёнка, — спокойно заметил он. — А куда смотрела… у вас же в раннем детстве была нянька?

— У меня их было несколько. Я хочу сказать — они часто менялись. В нашем доме прислуга долго не удерживалась. Кроме экономки — она как-то умела не придавать значения характеру хозяина. А вот няньки, горничные, кухарки менялись часто. Для меня же существовал один авторитет — брат. Когда каникулы кончались и он уезжал в школу, я писал ему письма почти каждый день, и он всегда отвечал мне подробно и обстоятельно. А когда я сам отправился в школу, он приезжал ко мне дважды в месяц, пока я не стал совсем уж взрослым… нельзя же допустить, чтобы он всю жизнь вынужден был вот так возиться со мной. Он имеет право отдохнуть от моих проблем.

Кажется, я сказал больше, чем следовало, и слишком разоткровенничался с Уотсоном по поводу моего детства. Он же задумчиво смотрел на меня, но глаза его улыбались.

— Вы всегда замечаете малейшие движения на лицах других людей, — сказал он, — но вряд ли вы представляете, что на вашем тоже можно немало прочитать. Вы говорили о Майкрофте с гордостью, но когда запнулись, стали словно петь с чужих слов.

Я даже знал — с чьих. Вот только обсуждать это мне уже совсем не хотелось…

— Не знаю, дорогой мой. В чём-то вы, наверное, правы. Может быть, моё «первокурсничество» несколько затянулось. Но если я вдруг стану вести себя с братом как в детстве — он первый решит, что я не в себе. Жизнь не стоит на месте, и слава богу, я думаю.

— Вы слишком часто поминаете детство, Шерлок.

Уотсон называет меня по имени лишь в исключительных случаях, как и я его, впрочем. Уж так у нас заведено. Вот только бы знать, что за этим последует.

— Можно подумать, — продолжал он, — нужно быть ребёнком, чтобы обнять любимого брата. Только не говорите, что вам этого ни разу не хотелось с тех пор, как вы решили воспитать из себя героя оперы Вагнера.

— Хотелось, — признался я. — Даже чаще, чем это допустимо. — Я тряхнул головой. — Я вспоминаю детство, потому что мы говорим о Майкрофте, а Майкрофт связан для меня с детством, Джон.

— То есть для вас брат — прошлое?

— Странный вывод. Он мой брат, и я его люблю, но я не стремлюсь лишний раз оглядываться назад. Там, кроме Майкрофта, и хорошего-то ничего не было. И главное — там не было вас.

Это была ещё одна неуклюжая попытка с моей стороны закончить разговор и перейти к более приятным вещам. Не скажу, что она произвела на Уотсона особое впечатление, нежные намёки — не мой конёк, но, видимо, он хотел того же, что и я.

Когда он уснул, было ещё не так много времени, я вернулся к себе, вызвал прислугу и велел наполнить ванну. Лёжа в горячей воде, я никак не мог выкинуть из головы давешнюю беседу. Уотсон, сам того не желая, воскресил во мне слишком много воспоминаний. В детстве и отрочестве как только я не представлял нашу с братом будущую жизнь. Я мечтал, чтобы он женился, завёл своих детей, и собирался стать для них лучшим на всём свете дядюшкой. Когда я понял, что племянников мне не видать, передо мной встала другая проблема: я видел, что брат хотел бы жить вместе со мной, но наша единственная попытка не продлилась дольше трёх месяцев. И дело тут было не только в выбранной мною профессии, которая так не вязалась с размеренной и упорядоченной жизнью брата, в моей безалаберности и умении создавать вокруг себя хаос, сколько в том, что мы порой будто начинали играть одну и ту же мелодию, но в разных тональностях.

Вода уже безнадёжно остыла, когда я наконец вылез из ванны, собирался уже лечь спать у себя или вернуться к Уотсону, в тёплую постель, но, внезапно передумав, надел халат, покинул свой номер и направился к брату. Я хотел только посмотреть, всё ли с ним в порядке, и пожелать спокойной ночи.

Осторожно постучав, я надеялся, что Майкрофт уже спит и не услышит.

— Да? — раздалось из-за двери.