Происшествие в Бате

— Я уже давно не позволяю себе… Я очень люблю своего брата, но не могу же я вести себя как ребёнок? Уверен, он правильно это понимает. Тогда я растерялся или испугался, не знаю. Майкрофт редко болеет, вот кроме проблем со спиной да того переутомления, пожалуй, и не было ничего. В детстве он вовсе не болел. Немудрено, что я так отреагировал на его сломанную руку. Беспомощный Майкрофт — для меня это очень непривычно. Ведь всегда было наоборот.

— Можно что-то понимать, Холмс, но нуждаться совсем в другом. А стыдиться в вашем возрасте лучших порывов души — это именно что ребячество.

Очень часто, разговаривая с Уотсоном, я воспринимаю его слова как какой-то свой собственный внутренний голос. Ведь нелепо сердиться на самого себя, если думаешь что-то не то… но понимать самого себя хотелось бы получше. Тут мой доктор совершенно незаменим — он умеет объяснять мне мои ощущения, сам того не подозревая. Я тоже перевернулся со спины на бок — теперь мы лежали лицом друг к другу.

— Такие отношения выстроились у нас с братом уже во взрослом возрасте и по взаимной договоренности. Майкрофт знает, что для меня очень важен контроль над собственными эмоциями. Слишком много их было в моём детстве, и я совершенно не умел ими управлять. Надо признаться, дорогой мой, я был натуральным истериком — до самой юности, пожалуй.

— Вы сравниваете внешние проявления любви с истеричностью? Я начинаю задумываться, насколько же вы сдержаны со мной.

— Я не сравниваю, — запротестовал я, — я пытаюсь объяснить. С вами… это другое. Разве я слишком сдержан с вами? Не замечал.

— Не думаю, что слишком, иначе бы я давно почувствовал. Я, разумеется, не имею в виду наши… «каникулы», как вы это называете, а просто… моменты нежности между нами. Я вполне понимаю ваше желание владеть собой: это всё равно что студенту-медику приучить себя не падать в обморок в анатомичке. Но то работа. Вы очень темпераментный человек, Холмс. Страстная натура. Самоконтроль — вещь замечательная, пока человек не пытается себя переделать.

Несмотря на то, что в словах доктора, конечно, был смысл, я, как обычно, хотел было начать возражать «своему внутреннему голосу». Но вовремя прикусил язык. На этот раз спорить было не с чем. Я попытался развить сказанное.

— Что ж, пожалуй, вы правы, друг мой. Я хочу сказать — студенты-медики просто обязаны научиться владеть собой, я знавал в университете милейших юношей с медицинского, ставших уже ко второму курсу законченными циниками. Думаю, это нормально для начала пути? Лучше, чем страдать при каждом вскрытии или рыдать от жалости к пациентам. С моей работой то же самое, вы ведь знаете. Когда я только начал заниматься расследованием преступлений, а это совпало как раз с моим возвращением из университета и… я тогда поселился у брата… и объяснил ему, что для меня будет лучше, если я сумею закрыться от эмоций — любых эмоций — и сумею работать спокойно. Он понял меня и никогда не требовал… внешних проявлений любви, как вы говорите. Он знает, как я к нему привязан. Странно было бы не знать. Много лет он был моим единственным другом, единственным близким человеком.

Наверное, Уотсону показалось странным, что говоря это, я вдруг покраснел. Но я не вовремя вспомнил, как однажды, утешая его, усадил к себе на колени. Хотя я был болен, а значит, утратил обычный контроль. Но вот сейчас я не мог бы сказать, что от этой утраты в тот момент мне было плохо.

— Эти законченные циники стали наверняка плохими врачами, старина, — заметил Уотсон уже мягче. — Майкрофт был вашим единственным другом, но теперь у вас есть ещё и я. Впрочем, как и у Майкрофта. Но я не понимаю, при чём тут ваши с ним отношения? К тому же Майкрофт вряд ли способен отказать вам в чём-то, даже в ущерб себе.

— Отказать? Бросьте, Уотсон, мой брат, конечно, очень добрый человек, и он так же любит меня, как я его, но я не думаю, что ему нужно, чтобы я вёл себя с ним как-то… как-то иначе, чем это стало привычным между нами с годами. Зачем ему это? Он взрослый человек… разумный… Вряд ли ему хотелось бы возиться с моими нервами, как в детстве.

— А вам — с его странностями? — улыбнулся Уотсон. — Я хочу сказать, что Майкрофт очень нуждается в вас. Настолько, что согласился бы на что угодно, лишь бы не потерять ту нить, что вас связывает. На самом деле вам можно только позавидовать, Холмс. У меня никогда не было такого любящего старшего брата. И всё же я был по-своему привязан к Хэмишу, и вы знаете: я жалею, что когда-то поставил свои интересы и своё душевное спокойствие выше его бед.

Я даже мысли не допускал, что наши с Майкрофтом братские узы могут порваться. Мне это казалось совершенно невозможным, но всё же я почувствовал словно дуновение сквозняка в затылок.

— Почему вы думаете, что он так уж нуждается во мне? — продолжал упрямиться я. — Мне не кажется это очевидным. Думаю, это я до сих пор завишу от него в какой-то мере. Его одобрение необходимо мне и по сей день.