Я метался из угла в угол, сжимая кулаки, судорожно глотая воздух в пароксизме отчаяния. Я думал о помощи, которой ждать было неоткуда, о непостижимой жестокости судьбы, которая очень скоро вбросит меня в финальную часть абсурдного эксперимента, оказавшегося мне явно не по силам, о поисках решения, которое придется принять мне самому, чтобы избежать гибельных последствий нелепой ошибки, совершённой почти два месяца назад. Мог ли я вообще размышлять, следуя нормальному, логическому ходу мыслей? Иррациональный страх обжигал любую мысль при самом её рождении и она умирала тлеющим пятном в моём обессиленном сознании.
13 мин, 13 сек 4555
Месяц спустя я знал, что очень скоро мне придётся поместить его в клетку. Должен заметить, что с момента появления животного в моей квартире, жильцы дома смотрели на меня с сожалением и тревогой… Это казалось странным, поскольку я никого не поставил в известность о его существовании и шума особенного оно не производило. Пёс, — я могу так его называть, так как он более всего походил на собаку чем на какое-либо другое животное, — был пассивен и даже вяловат в течениe первых нескольких дней, как бы скучая по своей клетке в питомнике. Затем постепенно освоившись в тесных просторах моей квартиры, стал проявлять признаки беспокойства, особенно в моём присутствии. Возвращаясь домой я мог видеть его в окне своей гостиной на первом этаже. Часто он сидел на выпрямленных передних лапах, без движения, уставившись куда-то в стену. Это не насторожило меня — вряд ли поведение животного, выглядевшего столь необычно, могло соответствовать обычным представлением о повадках заурядного пса. Но kогда я появлялся в квартире, животное выходило из оцепенения и принималось разгуливать из стороны в сторону, при этом явно недружелюбно поглядывая на меня.
О прогулках на улице не могло быть и речи — я поставил в клетку пластиковую коробку с литером, и не стало необходимым выводить зверя наружу. Меня мало удивило, как он быстро приспособился отправлять свои нужды по кошачьи. Однако меня всё ещё занимал вопрос: зачем я взял его к себе жить и чего, собственно, можно ожидать от такого сожительства.
В большинстве случаев единственным моим развлечением после работы был телевизор, иногда видеофильмы, взятые напрокат. Когда ближе к ночи глаза мои начинали слипаться, я выключал телевизор и тащился в спальню, и засыпал почти мгновенно. И всё это время я знал, что за мною неустанно следит пара налитых кровью глаз. Часто он поджидал меня у входа в спальню и затем не сводил с меня глаз, пока по давней привычке я не затворял дверь спальни за собой. Наступивший сон растворял в себе страх, сомнения, желание что-
то изменить.
Взгляд совершенно круглых, почти не мигающих глаз часто перекрещивался с моим и
застывал неподвижно, пока я не отводил взгляда, вопрошая себя, почему я не в силах устоять в этом странном противостоянии. Во мне накапливалось раздражение — и вот я уже не отводил глаз, а животное продолжало смотреть на меня в упор, не мигая, не двигаясь… Однако, не считая того мгновения, когда оно поджидало меня у дверей спальни, ровным счётом ничего не было в этом взгляде — ни угрозы, ни злобы, ни даже любопытства, и тем более никогда не прочитывалась заурядная собачья благодарность за предоставленные кров и пищу. Казалось, животное лишь терпело меня поневоле, моё присутствие, мой запах, мои шаги. Факт, что я был единственным существом, кто мог накормить его и не дать подохнуть в куче собственных нечистот, ничего не менял в наших отношениях.
В последнее время мерзкая тварь стала поглощать еду чуть ли не мгновенно и затем подвывать, часто не без угрожающих звуков, давая мне знать, что съеденного было недостаточно, что голод всё ещё не утолён, и с руганью и проклятиями я в который раз должен был опустошить содержимое моего холодильника, чтобы удовлетворить его увеличивающиеся с каждым днём потребности в пище. Тварь пожирала всё, что только можно было назвать съедобным. При недостатке еды животное начинало почти безостановочно передвигаться из угла в угол, громко скуля, временами издавая звуки, похожие на человеческий кашель, с переходом на угрожающее рычание, от которого мне становилось не по себе.
Вот тогда я и решил обратиться за помощью к властям. Идея казалась не вполне разумной, но растущее бессилие перед ситуацией не оставляло мне выбора. Звонки,
Письма, личные встречи с местными чиновниками не привели к решению проблемы. Мои просьбы представлялись странными, несерьёзными, а случалось, я легко угадывал намёк на то, что я, возможно, ищу здесь личную выгоду, используя дикое и редкое животное. Всё сводилось к тому, что поскольку оно зарегистрировано в моём частном владении, я несу полную ответственность за его прокорм и, между прочим, как заметил один из чиновников, сделав при этом многозначительную паузу, также и за физическое благополучие животного. Конечно, сказал мне другой, я мог бы передать собаку))) в чьё-либо другое частное владение, но это должно быть сделано официально, в полном соответствии с буквой закона. Факт, что животное приписано мне в каком-то городском циркуляре, прибавил уныния и ненависти к зверюге. Никто не посоветовал мне отравить зверя, что было бы наилучшим разрешением проблемы. Я впутал себя в идиотckую авантюру и, следуя логике событий, мне надлежало выпутаться из неё самому.
Я стал занимать деньги у друзей и коллег, даже у знакомых, никому не признаваясь
на что идут одолженные средства. Через какое-то время я уже говорил всем, что пытаюсь
О прогулках на улице не могло быть и речи — я поставил в клетку пластиковую коробку с литером, и не стало необходимым выводить зверя наружу. Меня мало удивило, как он быстро приспособился отправлять свои нужды по кошачьи. Однако меня всё ещё занимал вопрос: зачем я взял его к себе жить и чего, собственно, можно ожидать от такого сожительства.
В большинстве случаев единственным моим развлечением после работы был телевизор, иногда видеофильмы, взятые напрокат. Когда ближе к ночи глаза мои начинали слипаться, я выключал телевизор и тащился в спальню, и засыпал почти мгновенно. И всё это время я знал, что за мною неустанно следит пара налитых кровью глаз. Часто он поджидал меня у входа в спальню и затем не сводил с меня глаз, пока по давней привычке я не затворял дверь спальни за собой. Наступивший сон растворял в себе страх, сомнения, желание что-
то изменить.
Взгляд совершенно круглых, почти не мигающих глаз часто перекрещивался с моим и
застывал неподвижно, пока я не отводил взгляда, вопрошая себя, почему я не в силах устоять в этом странном противостоянии. Во мне накапливалось раздражение — и вот я уже не отводил глаз, а животное продолжало смотреть на меня в упор, не мигая, не двигаясь… Однако, не считая того мгновения, когда оно поджидало меня у дверей спальни, ровным счётом ничего не было в этом взгляде — ни угрозы, ни злобы, ни даже любопытства, и тем более никогда не прочитывалась заурядная собачья благодарность за предоставленные кров и пищу. Казалось, животное лишь терпело меня поневоле, моё присутствие, мой запах, мои шаги. Факт, что я был единственным существом, кто мог накормить его и не дать подохнуть в куче собственных нечистот, ничего не менял в наших отношениях.
В последнее время мерзкая тварь стала поглощать еду чуть ли не мгновенно и затем подвывать, часто не без угрожающих звуков, давая мне знать, что съеденного было недостаточно, что голод всё ещё не утолён, и с руганью и проклятиями я в который раз должен был опустошить содержимое моего холодильника, чтобы удовлетворить его увеличивающиеся с каждым днём потребности в пище. Тварь пожирала всё, что только можно было назвать съедобным. При недостатке еды животное начинало почти безостановочно передвигаться из угла в угол, громко скуля, временами издавая звуки, похожие на человеческий кашель, с переходом на угрожающее рычание, от которого мне становилось не по себе.
Вот тогда я и решил обратиться за помощью к властям. Идея казалась не вполне разумной, но растущее бессилие перед ситуацией не оставляло мне выбора. Звонки,
Письма, личные встречи с местными чиновниками не привели к решению проблемы. Мои просьбы представлялись странными, несерьёзными, а случалось, я легко угадывал намёк на то, что я, возможно, ищу здесь личную выгоду, используя дикое и редкое животное. Всё сводилось к тому, что поскольку оно зарегистрировано в моём частном владении, я несу полную ответственность за его прокорм и, между прочим, как заметил один из чиновников, сделав при этом многозначительную паузу, также и за физическое благополучие животного. Конечно, сказал мне другой, я мог бы передать собаку))) в чьё-либо другое частное владение, но это должно быть сделано официально, в полном соответствии с буквой закона. Факт, что животное приписано мне в каком-то городском циркуляре, прибавил уныния и ненависти к зверюге. Никто не посоветовал мне отравить зверя, что было бы наилучшим разрешением проблемы. Я впутал себя в идиотckую авантюру и, следуя логике событий, мне надлежало выпутаться из неё самому.
Я стал занимать деньги у друзей и коллег, даже у знакомых, никому не признаваясь
на что идут одолженные средства. Через какое-то время я уже говорил всем, что пытаюсь
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 4
