Проклятие костела

— И сопли тут не размазывай! Никто тебя жалеть не собирается! — Топнув ногой, прошипела разозлившаяся не на шутку мать.

— Что ты там притащил? Грибы? Нашел, что нести в дом! Иди к церкви, деньги зарабатывай! Что смотришь? Давай! Пошел! Без денег не возвращайся!

Диме ничего не оставалось делать, как подчиниться. Он побрел по улице к ближайшей православной церкви. Его там уже все знали, и поэтому не прогоняли. Прохиндеи, которые просили милостыню у прихожан, были совсем не из бедных сословий, но они знали, что Дима стоит не по своей воле, что он действительно нуждается в сочувствии и подаянии.

Идти предстояло несколько городских кварталов, заселенных бывшими беженцами, но Дима не боялся, потому что был уверен, таких нищебродов, как он, здесь трогать никто не станет. Путь пролегал мимо проклятого места — мужского католического монастыря. Дима не знал, почему его так называют. Старожилы нижнего города, которые по разным причинам еще не переехали в более благополучные места для жительства, а продолжали влачить свое жалкое существование на нижнем уровне, рассказывали про него разные небылицы.

Еле переставляя, уставшие от длительных скитаний по лесу, ноги, он шел вдоль кованого забора, когда от голода у него закружилась голова, и резко потемнело в глазах. Ноги подкосились, и он рухнул в обмороке на плиточный тротуар перед высокими запертыми воротами, сильно ударив при падении несчастную голову. Очнулся мальчик в чистой постели, отмытый, с обработанными ранами. Голова болела, а из вены в руке торчала трубка от капельницы. Рядом на стуле расположился мужчина с бородой, облаченный в монашескую мантию, подпоясанную грубой бечевкой. Он встрепенулся, когда увидел, что Дима очнулся, но не проронил ни слова, а лишь одобрительно хлопнул пушистыми черными ресницами.

Дима открыл рот, чтобы спросить, но монах показал пальцем у рта, чтобы тот молчал. Через некоторое время в келью вошел другой монах. Он поинтересовался у мальчика его самочувствием и сказал, что скоро они смогут позавтракать. Оказалось, что Дима проспал двое суток. Организм у него был сильно истощен и ослаблен воспалением легких, которое он успел подхватить, когда спал на холодной земле в лесу. Еще немного, и спасти его стало бы невозможным.

Когда Дима немного окреп, и ему можно было вернуться домой к родителям, обида, засевшая где-то внутри, не давала сил для возвращения. Он слезно просился у настоятеля остаться жить при монастыре и был готов выполнять самую грязную работу. Над ним сжалились, перекрестив в католика, и дав новое имя Доминик. Жизнь при монастыре легкой назвать было трудно. Надо было многому учиться, тяжело работать и терпеть некоторые неудобства личного характера. О родителях Доминик не вспоминал до своего совершеннолетия, до тех пор, пока перед ним не стал выбор одеть мантию монаха, или вернуться в мир.

Однажды, в день своего восемнадцатилетия, он постучался в обшарпанную дверь квартиры, где когда-то жил со своими родителями. За несколько лет жизни среди монахов, детская обида постепенно притупилась в его сознании. Он хотел показать родителям, каким стал, и что он простил их, но все получилось хуже, чем можно было представить. Когда дверь открылась, Доминик увидел спившегося алкоголика, в котором еле угадывался облик отца.

— Чего надо? — Грубо спросил он, пошатываясь и икая.

— Папа! Это я Дима.

— Какой еще Дима? — Переспросил отец, глядя на взрослого сына мутным невидящим взглядом.

— Так ведь я ваш сын!

— А бутылку принес, сынуля? — спросил он с презрением и насмешкой.

— Н-нет.

— растерялся от такого вопроса Доминик.

— Нет у меня никакого сына! Сдох! Давно, наверное.

— Предположил отец издевательским тоном.

— Он бы мне бутылку принес!

— Папа, я живой! Я вырос при монастыре!

— Ну и вали обратно в свой монастырь! Ха-ха-ха! Ишь, вырядился!

— А мама где?

— Какая ма-ма? — снова, кривляясь, переспросил он.

— Жена твоя!

— Ирка, что ли? Да сдохла давно. Напилась и под поезд угодила. Сучка! Шаталась с каким-то негром! Тьфу! — Он плюнул на пол, и растер ногой.

— А ты что от меня, хочешь? Может, тебе дене-к захотелось, или жилплоща-ть оттяпать? — Не скрывая раздражения, съязвил отец.

— Не выйдет! Я здесь один хозяин! — Воскликнул с гордостью пьяница, который, к великому сожалению Доминика, являлся для него самым близким человеком на всем белом свете.

— Уже ничего — Доминик повернулся уходить.

— Бутылку принеси! Тогда я, может, с тобой поговорю по-хорошему! И-ик! — Бросил он вдогонку.

Этот визит к отцу, стал последней каплей в переполненной чаше терпения юного Доминика. Он решил отречься от своего родителя, и принять монашество.