Со Стивом Джонсом я дружу пятнадцать лет. Мы даже составили вместе книжку гадких стишков для детей. А это означает, что ему позволено мне звонить и говорить что то вроде: «Я готовлю сборник рассказов, действие которых происходит в вымышленном Лавкрафтом городе Инсмут. Напиши мне что нибудь».
24 мин, 27 сек 7097
Во второй раз за день оборвав разговор с продавцом алюминиевой обшивки, я спустился вниз и почти бегом пересек улицу, но прежде посмотрел в оба ее конца.
Ее шелковое одеяние струилось мягкими складками. Комната была освещена только свечами, и в ней воняло благовониями и маслом пачули.
Когда я вошел, женщина улыбнулась и поманила меня к столику у окна, где она раскладывала какой то пасьянс на картах Таро. Когда я подошел ближе, одна изящная рука собрала карты, другая завернула их в шелковый шарф и осторожно опустила в деревянную шкатулку.
От запахов в комнате голова у меня загудела тупой болью. Тут я вспомнил, что сегодня еще ничего не ел, — вот от чего, наверное, головокружение. Я сел напротив нее, нас разделял только столик со свечами.
Она взяла мою руку в свои, всмотрелась в мою ладонь, мягко провела по ней указательным пальцем.
— Волосы? — недоуменно спросила она.
— Ну да. Я помногу бываю один. — Я улыбнулся, надеясь, что улыбка выйдет дружелюбная, но она все равно подняла бровь.
— Вот что я вижу, глядя на вас, — сказала мадам Иезекииль. — Я вижу глаз человека. А еще я вижу глаз волка. В человеческом я вижу честность, порядочность, невинность. Я вижу хорошего человека, который всегда поступает по справедливости. А в волчьем я вижу рычание и стон, ночной вой и крики, я вижу чудовище, которое рыщет в темноте по окраинам города, брызжа кровавой слюной.
— Как можно увидеть рычание или стон?
Она улыбнулась:
— Это нетрудно. — Акцент у нее был не американский. Русский, может быть, или мальтийский, или даже египетский. — Мысленным взором мы видим многое.
Мадам Иезекииль закрыла зеленые глаза. У нее были удивительно длинные ресницы и бледная кожа, а волосы никогда не лежали спокойно — они мягко парили вокруг ее головы, точно покачивались на глубинных течениях.
— Есть традиционный способ, — сказала она. — Дурной облик можно смыть. Нужно встать в бегущей воде, в чистой родниковой воде и есть при этом лепестки белых роз.
— А потом?
— Облик тьмы смоется с тебя.
— Он вернется, — возразил я, — в следующее же полнолуние.
— А потому, — сказала мадам Иезекииль, — когда этот дурной облик смоется, нужно открыть вены в бегущей воде. Разумеется, будет немного саднить, но ручей унесет с собой кровь.
Она была облачена в шелка, в шарфы и шали сотни разных оттенков, и даже в приглушенном свете свечей каждый был живым и ярким.
Ее глаза открылись.
— А теперь Таро, — сказала она и развернула черный шелковый шарф, в котором держала свою колоду, а затем протянула ее мне, чтобы я перетасовал карты. Я раскинул их веером, перелистнул, перекрыл мостком.
— Медленнее, медленнее, — попросила она. — Позвольте им вас узнать. Позвольте им вас любить как… как любила бы вас женщина.
Я подержал колоду, крепко сжав в руке, потом вернул ей.
Она перевернула первую карту. Она называлась «Вервольф», из тьмы на картинке на меня смотрели янтарные глаза, а ниже была красная с белым улыбка.
В ее зеленых глазах возникла растерянность. Они сделались изумрудными.
— Это карта не из моей колоды, — сказала она и перевернула следующую. — Что вы сделали с моими картами?
— Ничего, мэм. Просто их подержал. И все.
Перевернутая ею карта была «Глубокий». Зеленое существо на ней смутно походило на осьминога, и его рты — если это действительно были рты, а не щупальца — прямо у меня на глазах начали извиваться. Она накрыла эту карту следующей, потом еще одной и еще одной. Остальные карты оказались пустышками, просто клееным картоном.
— Вы подменили колоду? — Казалось, она вот-вот расплачется.
— Нет.
— Уходите, — велела она.
— Но…
— Уходите! — Она опустила глаза, точно пыталась убедить себя, что меня больше не существует.
В комнате все так же пахло благовониями и свечным воском, и я выглянул на улицу. В окне моей конторы вспыхнул и погас свет. Двое мужчин с фонарями бродили по ней в темноте. Они открыли пустой каталожный шкаф, огляделись по сторонам и заняли свои места: один в кресле, другой за дверью, чтобы ждать моего возвращения. Я про себя улыбнулся. Контора у меня холодная и негостеприимная, и если повезет, они прождут много часов, прежде чем наконец поймут, что сюда я уже не вернусь.
Вот так я оставил мадам Иезекииль переворачивать одну за другой свои карты, рассматривать их, точно от этого полные символов изображения вернутся, и, спустившись вниз, пошел по Марш-стрит к бару.
Теперь там не было ни души. Бармен курил сигарету, которую затушил, когда я вошел.
— А где любители шахмат?
— У них сегодня вечером великий праздник. Они собираются у залива… Нуте-ка. Вы «Джек Дэниэлс» пьете? Верно?
— Звучит заманчиво.
Он мне налил. Я узнал отпечаток большого пальца с прошлого раза, когда мне достался этот стакан. Я взял со стойки томик Теннисона.
— Хорошая книга?
Лысоволосый бармен забрал у меня книгу и, открыв, прочел:
За громами волн,
В пучине безбрежного моря,
Не ведая снов, не зная горя,
Спит Кракен…
Я допил, что еще оставалось в стакане.
— Ну и? Что вы хотели этим сказать?
Обойдя вокруг стойки, он поманил меня к окну.
Ее шелковое одеяние струилось мягкими складками. Комната была освещена только свечами, и в ней воняло благовониями и маслом пачули.
Когда я вошел, женщина улыбнулась и поманила меня к столику у окна, где она раскладывала какой то пасьянс на картах Таро. Когда я подошел ближе, одна изящная рука собрала карты, другая завернула их в шелковый шарф и осторожно опустила в деревянную шкатулку.
От запахов в комнате голова у меня загудела тупой болью. Тут я вспомнил, что сегодня еще ничего не ел, — вот от чего, наверное, головокружение. Я сел напротив нее, нас разделял только столик со свечами.
Она взяла мою руку в свои, всмотрелась в мою ладонь, мягко провела по ней указательным пальцем.
— Волосы? — недоуменно спросила она.
— Ну да. Я помногу бываю один. — Я улыбнулся, надеясь, что улыбка выйдет дружелюбная, но она все равно подняла бровь.
— Вот что я вижу, глядя на вас, — сказала мадам Иезекииль. — Я вижу глаз человека. А еще я вижу глаз волка. В человеческом я вижу честность, порядочность, невинность. Я вижу хорошего человека, который всегда поступает по справедливости. А в волчьем я вижу рычание и стон, ночной вой и крики, я вижу чудовище, которое рыщет в темноте по окраинам города, брызжа кровавой слюной.
— Как можно увидеть рычание или стон?
Она улыбнулась:
— Это нетрудно. — Акцент у нее был не американский. Русский, может быть, или мальтийский, или даже египетский. — Мысленным взором мы видим многое.
Мадам Иезекииль закрыла зеленые глаза. У нее были удивительно длинные ресницы и бледная кожа, а волосы никогда не лежали спокойно — они мягко парили вокруг ее головы, точно покачивались на глубинных течениях.
— Есть традиционный способ, — сказала она. — Дурной облик можно смыть. Нужно встать в бегущей воде, в чистой родниковой воде и есть при этом лепестки белых роз.
— А потом?
— Облик тьмы смоется с тебя.
— Он вернется, — возразил я, — в следующее же полнолуние.
— А потому, — сказала мадам Иезекииль, — когда этот дурной облик смоется, нужно открыть вены в бегущей воде. Разумеется, будет немного саднить, но ручей унесет с собой кровь.
Она была облачена в шелка, в шарфы и шали сотни разных оттенков, и даже в приглушенном свете свечей каждый был живым и ярким.
Ее глаза открылись.
— А теперь Таро, — сказала она и развернула черный шелковый шарф, в котором держала свою колоду, а затем протянула ее мне, чтобы я перетасовал карты. Я раскинул их веером, перелистнул, перекрыл мостком.
— Медленнее, медленнее, — попросила она. — Позвольте им вас узнать. Позвольте им вас любить как… как любила бы вас женщина.
Я подержал колоду, крепко сжав в руке, потом вернул ей.
Она перевернула первую карту. Она называлась «Вервольф», из тьмы на картинке на меня смотрели янтарные глаза, а ниже была красная с белым улыбка.
В ее зеленых глазах возникла растерянность. Они сделались изумрудными.
— Это карта не из моей колоды, — сказала она и перевернула следующую. — Что вы сделали с моими картами?
— Ничего, мэм. Просто их подержал. И все.
Перевернутая ею карта была «Глубокий». Зеленое существо на ней смутно походило на осьминога, и его рты — если это действительно были рты, а не щупальца — прямо у меня на глазах начали извиваться. Она накрыла эту карту следующей, потом еще одной и еще одной. Остальные карты оказались пустышками, просто клееным картоном.
— Вы подменили колоду? — Казалось, она вот-вот расплачется.
— Нет.
— Уходите, — велела она.
— Но…
— Уходите! — Она опустила глаза, точно пыталась убедить себя, что меня больше не существует.
В комнате все так же пахло благовониями и свечным воском, и я выглянул на улицу. В окне моей конторы вспыхнул и погас свет. Двое мужчин с фонарями бродили по ней в темноте. Они открыли пустой каталожный шкаф, огляделись по сторонам и заняли свои места: один в кресле, другой за дверью, чтобы ждать моего возвращения. Я про себя улыбнулся. Контора у меня холодная и негостеприимная, и если повезет, они прождут много часов, прежде чем наконец поймут, что сюда я уже не вернусь.
Вот так я оставил мадам Иезекииль переворачивать одну за другой свои карты, рассматривать их, точно от этого полные символов изображения вернутся, и, спустившись вниз, пошел по Марш-стрит к бару.
Теперь там не было ни души. Бармен курил сигарету, которую затушил, когда я вошел.
— А где любители шахмат?
— У них сегодня вечером великий праздник. Они собираются у залива… Нуте-ка. Вы «Джек Дэниэлс» пьете? Верно?
— Звучит заманчиво.
Он мне налил. Я узнал отпечаток большого пальца с прошлого раза, когда мне достался этот стакан. Я взял со стойки томик Теннисона.
— Хорошая книга?
Лысоволосый бармен забрал у меня книгу и, открыв, прочел:
За громами волн,
В пучине безбрежного моря,
Не ведая снов, не зная горя,
Спит Кракен…
Я допил, что еще оставалось в стакане.
— Ну и? Что вы хотели этим сказать?
Обойдя вокруг стойки, он поманил меня к окну.
Страница 4 из 7
