Простынка

Черное ждало своего часа. И тут Бегина, не меняя своего лица, показала Простынке язык и вернулась к своей бесконечной трапезе.

— Никогда не верь тому, что чувствуешь, — донеслись тут до простынкиного сознания слова Ищенко.

— Что?

— На прошлой неделе мы вызывали дух Пушкина. Тот еще тип.

— И чо спрашивали?

— А… Всякое.

— И что он ответил.

— Да ничего. Анна Петровна, прикинь, спрашивает его, что, мол, делает сейчас ее сын.

— И чо?

— Да я ебу что ли, отвечает.

— Что, так и ответил?

— А то.

— Так он же Пушкин.

— Ну, видать, такой он и есть, Пушкин. Блинцов, он ведь не дурак, правда. Такую программу ведет. Словарь ненормативного слова составляет. Он даже и выпускал что-то.

— А?

— Да что ты акаешь. Затычки, что ли, в ушах.

— Не.

— Ладно. Но ты сама увидишь. Все думают… Как бы тебе сказать. Каждый дрочит, как он хочет. Верят, то есть, в то, что они хотят верить. Вот ты…

— Что я… Я не знаю.

— Да хрен там. Ты просто самой себе боишься признаться. А если научишься признаваться, будешь такое скользкой типихой, что ваще, я не знаю. Помнишь, было сколько там лет Пушкину… Ну хрен с ним, хоть Лермонтову. Собралось столько долбоебов на площади! Не, я не говорю, что им это надо. Им просто надо походить средь шумного бала. Ну а те, кто зациклился на литературе, они ведь не понимают, что никаких ореолов нет. Просто одни типы умели работать и во многом себе признаваться, а другие слушают то, что им брешет тщеславие. Потому вот сюда пришел Ганс Христиан Кристиан. Он — полное ебланище. Он никогда себе в этом не признается. Потому он и считает, что если мы вызовем чей-то дух, то это будет событие. А какое там событие. Были пацаны, нету пацанов. Одни пацаны строили свой собственный мир, других устраивала та хуйня, что есть сейчас. Ну и все.

Простынка вновь посмотрела на Бегину, и вновь скользнули по Бегиной тени иного. Серое нечто скрывало в себе черный мир. Бегина знала об этом и молчала. Ей не нужно было кричать и бить себя в грудь. Потому она преспокойно пожинала очередной сгусток белых, как глисты, макарон.

Ганс Христиан Кристиан спорил между тем с Анной Петровной.

— Во все можно поверить, сын мой, — говорила она.

— Какой я тебе сын.

— Какой, какой. Сын, да и все.

— Я пришел сюда не за этим.

— А какая фиг разница. Видишь, все идут курить траву. Дело не в том, что мы хотим покайфовать. Ну… Я должна тебе все выкладывать? Траву бог и создал для того, чтобы люди могли вызывать своих предков. А вместо этого молодежь сосет ее, как сигареты.

— Это модно.

— А если вдруг станет модным есть говно?

— Ну…

— Баранки гну.

— Да как ты разговариваешь, Петровна?

— Так, мне положено разговаривать с тобой.

— Что значит «со мной».

— Ты поэт, а это так… Где-то в стороне от жизни…

— Я не поэт, я писатель.

— Ну ладно, ладно, не сердись. Я ведь тоже что-то смыслю в этом. Ну какой ты писатель? Тебе двадцать пять лет? Что можно знать в 25? Тем более, что ты ничего не делаешь, а только в грудь стучишь…

— Я изучаю жизнь.

— Общаясь… Ну ладно, общаясь с нами, ты опыляешься. Ну так и быть, дорогой мой. Поставлю тебе это в заслугу.

— Ну ты блин.

Время сеанса близилось. На этот раз Анна Петровна обещала не тревожить тени, а вызвать существо абстрактное. Никто не знал в точности, кто это будет. Общество суетилось. Накуривались на балконе. Водка, пиво и вино стояли в гостиной. Тут же имелось нечто типа шведского стола. Исключение делалось лишь для Бегиной, которая продолжала поглощать макароны, запивая их чаем. Чувствуя приближение тайного, квартирные духи метались туда-сюда. Их что-то тревожило. Бомж, которого привели сюда эксперимента ради, травы не курил. Она была чужда его улично-помойному интеллекту. Осушив полбутылки, он принялся за другую половину. Сперва ему виделась опасность. Он озирался, боясь, что его вот-вот прогонят. В некоторых ему виделись мусора. Впрочем, скоро взял себя в руки. Уже теперь было очевидным, что вечер удался — водки он испил, цивильных продуктов поел, блатных сигарет покурил. Что еще надо? Если бы его выгнали на улицу прямо теперь, он бы не разочаровался.

Николай Разков, чемпион Москвы по курению, траву придавливал пивом. Подобная картина популярна у полунаркоманов. Разков, будучи человеком образованным, умел импровизировать. Все настоящие курильщики — большие актеры.

Многих прочих уже не на шутку шатало. Тогда, видя такие расклады,

Анна Петровна начала свой сеанс.

— Господа, — сказала она, — не секрет, да. Совсем не секрет, что все мы здесь чем-то особенны. Так сказать, мы — люди модельные. Пушкина мы видели. Что нам сказал Пушкин? Лермонтов… Молчаливо покурил.

— У меня ведь сигаретку стрельнул, — заметил Разков как-то обиженно.