Мистическая социально-психологическая драма. Она — обычная девочка с сердцем, открытым миру. Она — рождённый вампир. Это искренняя история жизни Люды Жилиной с раннего детства до осознания её сущности в 13 лет.
25 мин, 30 сек 3993
Несправедливость игры и бесчестность подруг больше не имеют значения. Сама игра и жажда общения ушли в небытие. Страх схлынул, уступив место щемящему теплу.
Потерянное воспоминание всполохом проносится по стеклу.
Вспышка.
— Ох, внученька, чего только я не пережил…
Девочка льнёт к дедушке. Соскучилась. Он приходит в гости редко, по праздникам. Ожидание с раннего утра делает день особенным, ведь других гостей дома не бывает. Волнующая суета. Пекутся пышные пироги, из серванта извлекается фарфоровый сервиз, в воздухе витает необычайная радость.
Под потолком висит гроздь радужных шаров: на парадном шествии было жаль отпускать их в небо. В вазе горят гвоздики. Стол накрыт белой скатертью, тоже с красными цветами по краям. Семья в сборе.
— В войну я был мальчишкой. Помню, ночь, пожар, мы с мамой бежим, по пути стучим в двери, будим соседей, а вокруг рвутся снаряды. Немцы нас поймали и вместе с другими угнали в плен. Везли в вагонах для скота…
Дедушка дрожащей рукой смахивает слезу, его ясные голубые глаза сверкают из-под густых седых бровей на пухлом лице.
— Попал я в фольварк. Работать приходилось много, но хозяин относился хорошо, всегда была еда и тепло. Правда, местные ребята его сторонились, всякое говаривали.
Люда настораживает чуткие ушки.
— Ай, байки разные… А я ничего такого не замечал и порой даже почти забывал, кто он мне. До поры до времени. Однажды ночью, на спор с ребятами, полез в усадьбу на чердак. Храбрость на деле показать. Бояться-то было разве того, что увидят и накажут. Но хозяин жил один. Дом большой, богатый. Добрался без приключений. Чердак просторным оказался. Вдоль стен стояла старая мебель из тёмного дерева, везде лежали книги и отдельные листы, исписанные мелким почерком. Пригляделся — стихи. Вон оно как! Тайком победно посветил из окошка и уже собрался возвращаться, как вдруг наткнулся на штору.
Сказки и небылицы дедушка рассказывает звонко и задорно, в жутких местах о бабках-ёжках и кощеях бессмертных подмигивает внучке. А сейчас его голос звучит глухо, будто из глубины той истории.
— Отдёрнул тяжёлую ткань. За ней ниша. В нише — гроб. Ринулся к двери… и уткнулся в хозяина. В тусклом свете он был ни дать ни взять настоящий вампир.
— Не при ребёнке! — одёргивает папа своего отца.
— Не говори таких слов.
Дедушка виновато умолкает, затем сбивчиво бормочет:
— Это домовина, он объяснил. Многие её делали… Вскоре я сбежал…
Тема разговора поспешно сменяется.
Девочка не поняла суть рассказа; так же, как не понимала, зачем во время дружного сидения перед телевизором родители внезапно набрасываются, закрывают ей глаза и уши (иногда больно прищемляя нос) и начинают громко тараторить. Но она знает одно: если взрослые молчат о чём-то или ей незнакомо какое-нибудь слово, то лучше их не спрашивать. Иначе будет ужасно стыдно.
— Мама, — осторожно говорит Люда, — можно тебя спросить?
— Конечно, милая.
— Кто такой вампир: повар что ли? Он готовит пиры?
Мама резко меняется в лице.
— Это плохое слово. Никогда его не говори, — произносит она стальным тоном.
Девочка внутренне сжимается в комок, но не подаёт виду.
Вспышка.
Ура! Скоро в первый класс. Пусть день рождения в середине сентября. Маленькая умница рвётся в школу вместе с семилетками. Зачем ждать целый год, когда отлично считаешь, знаешь много любопытного о природе и даже почти освоила прописи (кроме сложнейшей закорючки, строчной «ч»)? Но больше всего девочка мечтает о друзьях.
Белые банты, пёстрые цветы, серое небо. Людочка крепко сжимает алый факел гладиолусов в гуще шумной толпы. Гулко ухает музыка, колется мелкий дождик. Люди собрались в группы — кроме их класса. Учительницы нет, опаздывает. Из-за спин ничего не видно.
Вдруг на школьный двор разом обрушивается тишина. Лишь где-то вдали пульсирует мелодичный звон.
Она и ещё один мальчик. Тихие, не имеющие за плечами, помимо тяжёлого ранца, суровой школы детского сада. День ото дня он всё дальше отступает под градом издёвок одноклассников. День — он уходит, и все принимаются за неё.
— Так, сидим тихо, я скоро вернусь.
Страшные слова, сигнал к нападению (да, и на уроках тоже). В ухо визжат, в волосы пуляют жёваными катышками, за ворот запихивают бумажки и хлебные корки, из рук вырывают тетрадки и швыряют их по классу.
Люда съёживается, стеклянным взглядом утыкается в парту и молчит. Терпит. Родные велят ей не обращать внимания: тогда мелким извергам надоест, и они отстанут. Когда-нибудь…
— Эй, Людоед! — ранит среди вакханалии.
Невыносимо обидное прозвище. Девочка мучительно расстаётся с молочными зубами, в то время как постоянные растут во второй ряд. Не веря, что это настолько больно, стоматолог орудует без «заморозки».
Учительница возвращается.
— Жилина! Почему твоя тетрадь валяется на полу? Быстро встала, подняла!
Ну не могут сразу все обижать. Значит, сама виновата.
Потерянное воспоминание всполохом проносится по стеклу.
Вспышка.
— Ох, внученька, чего только я не пережил…
Девочка льнёт к дедушке. Соскучилась. Он приходит в гости редко, по праздникам. Ожидание с раннего утра делает день особенным, ведь других гостей дома не бывает. Волнующая суета. Пекутся пышные пироги, из серванта извлекается фарфоровый сервиз, в воздухе витает необычайная радость.
Под потолком висит гроздь радужных шаров: на парадном шествии было жаль отпускать их в небо. В вазе горят гвоздики. Стол накрыт белой скатертью, тоже с красными цветами по краям. Семья в сборе.
— В войну я был мальчишкой. Помню, ночь, пожар, мы с мамой бежим, по пути стучим в двери, будим соседей, а вокруг рвутся снаряды. Немцы нас поймали и вместе с другими угнали в плен. Везли в вагонах для скота…
Дедушка дрожащей рукой смахивает слезу, его ясные голубые глаза сверкают из-под густых седых бровей на пухлом лице.
— Попал я в фольварк. Работать приходилось много, но хозяин относился хорошо, всегда была еда и тепло. Правда, местные ребята его сторонились, всякое говаривали.
Люда настораживает чуткие ушки.
— Ай, байки разные… А я ничего такого не замечал и порой даже почти забывал, кто он мне. До поры до времени. Однажды ночью, на спор с ребятами, полез в усадьбу на чердак. Храбрость на деле показать. Бояться-то было разве того, что увидят и накажут. Но хозяин жил один. Дом большой, богатый. Добрался без приключений. Чердак просторным оказался. Вдоль стен стояла старая мебель из тёмного дерева, везде лежали книги и отдельные листы, исписанные мелким почерком. Пригляделся — стихи. Вон оно как! Тайком победно посветил из окошка и уже собрался возвращаться, как вдруг наткнулся на штору.
Сказки и небылицы дедушка рассказывает звонко и задорно, в жутких местах о бабках-ёжках и кощеях бессмертных подмигивает внучке. А сейчас его голос звучит глухо, будто из глубины той истории.
— Отдёрнул тяжёлую ткань. За ней ниша. В нише — гроб. Ринулся к двери… и уткнулся в хозяина. В тусклом свете он был ни дать ни взять настоящий вампир.
— Не при ребёнке! — одёргивает папа своего отца.
— Не говори таких слов.
Дедушка виновато умолкает, затем сбивчиво бормочет:
— Это домовина, он объяснил. Многие её делали… Вскоре я сбежал…
Тема разговора поспешно сменяется.
Девочка не поняла суть рассказа; так же, как не понимала, зачем во время дружного сидения перед телевизором родители внезапно набрасываются, закрывают ей глаза и уши (иногда больно прищемляя нос) и начинают громко тараторить. Но она знает одно: если взрослые молчат о чём-то или ей незнакомо какое-нибудь слово, то лучше их не спрашивать. Иначе будет ужасно стыдно.
— Мама, — осторожно говорит Люда, — можно тебя спросить?
— Конечно, милая.
— Кто такой вампир: повар что ли? Он готовит пиры?
Мама резко меняется в лице.
— Это плохое слово. Никогда его не говори, — произносит она стальным тоном.
Девочка внутренне сжимается в комок, но не подаёт виду.
Вспышка.
Ура! Скоро в первый класс. Пусть день рождения в середине сентября. Маленькая умница рвётся в школу вместе с семилетками. Зачем ждать целый год, когда отлично считаешь, знаешь много любопытного о природе и даже почти освоила прописи (кроме сложнейшей закорючки, строчной «ч»)? Но больше всего девочка мечтает о друзьях.
Белые банты, пёстрые цветы, серое небо. Людочка крепко сжимает алый факел гладиолусов в гуще шумной толпы. Гулко ухает музыка, колется мелкий дождик. Люди собрались в группы — кроме их класса. Учительницы нет, опаздывает. Из-за спин ничего не видно.
Вдруг на школьный двор разом обрушивается тишина. Лишь где-то вдали пульсирует мелодичный звон.
Она и ещё один мальчик. Тихие, не имеющие за плечами, помимо тяжёлого ранца, суровой школы детского сада. День ото дня он всё дальше отступает под градом издёвок одноклассников. День — он уходит, и все принимаются за неё.
— Так, сидим тихо, я скоро вернусь.
Страшные слова, сигнал к нападению (да, и на уроках тоже). В ухо визжат, в волосы пуляют жёваными катышками, за ворот запихивают бумажки и хлебные корки, из рук вырывают тетрадки и швыряют их по классу.
Люда съёживается, стеклянным взглядом утыкается в парту и молчит. Терпит. Родные велят ей не обращать внимания: тогда мелким извергам надоест, и они отстанут. Когда-нибудь…
— Эй, Людоед! — ранит среди вакханалии.
Невыносимо обидное прозвище. Девочка мучительно расстаётся с молочными зубами, в то время как постоянные растут во второй ряд. Не веря, что это настолько больно, стоматолог орудует без «заморозки».
Учительница возвращается.
— Жилина! Почему твоя тетрадь валяется на полу? Быстро встала, подняла!
Ну не могут сразу все обижать. Значит, сама виновата.
Страница 3 из 8
