Анатолий Вениаминович Шоколадов вот уже несколько лет работал над своим новым проектом в собственной квартире, обустроенной под крохотную лабораторию. Энтузиазм и одержимость пятидесятилетнего учёного не знали границ.
Добавить в моё избранное
11 мин, 13 сек 13229
Сам воздух был наполнен атмосферой бесконечного праздника и безграничной свободы, которая распростёрлась миллиардами непройденных дорог, а солнечный диск, укрывшийся за спиной, машет отражением из окон родной школы, словно играя с ним в прятки и кричит:
— Я — здесь.
Школа. Она совсем не изменилась. Ещё вчера здесь всё было по-новому, а теперь перед ним снова — старая кирпичная стена в тени высоких клёнов. Чувство подступающего счастья наполняло юношу. Оно звало бегать и прыгать, слоняться весь вечер по улице, вдыхая в себя каждый прожитый миг беспечности. И вместе с тем к этому чувству примешалась влюблённость. Душа с минуты на минуту ожидала свершения чуда, стоило только появиться рядом ей — той девушке, о которой он грезил днём и ночью.
Он завидел Настю издалека. Её длинные огненные волосы и розовую кофту нельзя было спутать ни с какими другими огненными волосами и розовыми кофтами. Чем ближе она подходила, тем чаще билось его сердце. Лицо Насти не изменилось. Большие голубые глаза смотрели на него с любопытством и теплом. В них отражалась вся юность, надежда и настоящее, неподдельное счастье.
Взявшись за руки, они долго гуляли вокруг школы. Настя рассказывала про свои успехи в школе, о том, куда собирается поступать и спрашивала — не передумал ли он ехать в Москву? Они решили, что непременно будут писать друг другу письма. В то время у них нет ещё мобильных телефонов. А на каникулах он будет приезжать на свидания. О, сколько наивности в этих детских сердцах и обещаниях!
— Настя, я должен тебе непременно сказать что-то очень важное, иначе я никогда этого больше не скажу и буду жалеть об этом всю жизнь. Ты не представляешь вообще, сколько лет я ждал нашей встречи — столько не живут…
Настя засмеялась.
— Ты сегодня какой-то странный, словно изменился. Какой-то не такой…
— Почему не такой?
— Не знаю, как тебе сказать… Как будто это ты и кто-то другой одновременно.
— Отвернись ненадолго и не поворачивайся, пока я не скажу, хорошо?
— Что ты там опять придумал? Ладно, я не смотрю.
Толя всегда носил с собой два аэрозольных баллончика с краской. Он увлекался разрисовыванием старых стен. Вот и сейчас он решил, что просто сказать Насте самое главное будет не так эффектно, как выразить своё признание красочной надписью на стене школы, как раз напротив высоких и могучих клёнов, в шелесте листвы которых слышалось дыхание самой юности и первой влюблённости. Завтра — последний звонок. Они будут здесь фотографироваться. А спустя годы он будет возвращаться сюда снова и снова, но уже один. Так пусть хотя бы сейчас он сделает то, что не сделал тогда, тридцать лет назад, на этом самом месте.
Толя выводил каждую букву очень аккуратно и как мог старался сделать надпись крупнее, чтобы её увидела не только Настя, но и все другие люди — весь мир. Пусть знают об этом.
На старой кирпичной стене школы он синими и красными цветами вывел своё признание. Банально. Глупо. Но сколько жизни и души были вложены в эти слова.
«Я люблю тебя».
Всё готово. Толя развернулся, чтобы позвать Настю в предвкушении волнительного момента оценки своих стараний, но внезапно замер… Он не успел.
От него отдалялись два знакомых силуэта. Девушка с огненными волосами и в розовой кофточке медленно шла с юношей в старых синих джинсах и белых кроссовках. Их фигуры становились всё меньше и меньше. Они брели в сторону заходящего солнца, и вместе с ними уменьшалась юность и влюблённость.
Шоколадов очнулся в своей квартире…
Похоже, что оцепенение, так сильно напугавшее его, уже прошло. Он мог свободно двигать руками, ногами и другими конечностями. Анатолий Вениаминович вздохнул с облегчением.
Ну наконец-то этот леденящий душу ужас отпустил его. Что бы это могло быть? Прошло не меньше часа. Кажется, он просто уснул. На этом месте у Анатолия Вениаминовича присутствовал полный провал в памяти.
Затем он собрался с мыслями и медленно вернулся к реальному положению вещей. Он вспомнил о своём провалившемся проекте с машиной времени и хотел было опять впасть в уныние, но не позволил более этому состоянию продолжаться. В конце концов нужно как-то жить дальше. Как? Да никак. Так же, как он прожил все эти пятьдесят лет. К тому же ничего страшного с ним не произошло, он просто провёл пусть неудачный, но опыт, который помог ему пересмотреть свои взгляды на прошлое, настоящее и будущее.
Только рука его почему-то подсознательно потянулась к фотографии. Той самой фотографии тысяча девятьсот девяностого года, которая была символом вечно молодой души.
«Посмотрю напоследок и всё» — подумал он, словно эта фотография была каким-то наркотиком, который он поклялся«употребить в последний раз перед завязкой».
Он долго разглядывал её, хотя знал буквально наизусть каждую деталь.
— Я — здесь.
Школа. Она совсем не изменилась. Ещё вчера здесь всё было по-новому, а теперь перед ним снова — старая кирпичная стена в тени высоких клёнов. Чувство подступающего счастья наполняло юношу. Оно звало бегать и прыгать, слоняться весь вечер по улице, вдыхая в себя каждый прожитый миг беспечности. И вместе с тем к этому чувству примешалась влюблённость. Душа с минуты на минуту ожидала свершения чуда, стоило только появиться рядом ей — той девушке, о которой он грезил днём и ночью.
Он завидел Настю издалека. Её длинные огненные волосы и розовую кофту нельзя было спутать ни с какими другими огненными волосами и розовыми кофтами. Чем ближе она подходила, тем чаще билось его сердце. Лицо Насти не изменилось. Большие голубые глаза смотрели на него с любопытством и теплом. В них отражалась вся юность, надежда и настоящее, неподдельное счастье.
Взявшись за руки, они долго гуляли вокруг школы. Настя рассказывала про свои успехи в школе, о том, куда собирается поступать и спрашивала — не передумал ли он ехать в Москву? Они решили, что непременно будут писать друг другу письма. В то время у них нет ещё мобильных телефонов. А на каникулах он будет приезжать на свидания. О, сколько наивности в этих детских сердцах и обещаниях!
— Настя, я должен тебе непременно сказать что-то очень важное, иначе я никогда этого больше не скажу и буду жалеть об этом всю жизнь. Ты не представляешь вообще, сколько лет я ждал нашей встречи — столько не живут…
Настя засмеялась.
— Ты сегодня какой-то странный, словно изменился. Какой-то не такой…
— Почему не такой?
— Не знаю, как тебе сказать… Как будто это ты и кто-то другой одновременно.
— Отвернись ненадолго и не поворачивайся, пока я не скажу, хорошо?
— Что ты там опять придумал? Ладно, я не смотрю.
Толя всегда носил с собой два аэрозольных баллончика с краской. Он увлекался разрисовыванием старых стен. Вот и сейчас он решил, что просто сказать Насте самое главное будет не так эффектно, как выразить своё признание красочной надписью на стене школы, как раз напротив высоких и могучих клёнов, в шелесте листвы которых слышалось дыхание самой юности и первой влюблённости. Завтра — последний звонок. Они будут здесь фотографироваться. А спустя годы он будет возвращаться сюда снова и снова, но уже один. Так пусть хотя бы сейчас он сделает то, что не сделал тогда, тридцать лет назад, на этом самом месте.
Толя выводил каждую букву очень аккуратно и как мог старался сделать надпись крупнее, чтобы её увидела не только Настя, но и все другие люди — весь мир. Пусть знают об этом.
На старой кирпичной стене школы он синими и красными цветами вывел своё признание. Банально. Глупо. Но сколько жизни и души были вложены в эти слова.
«Я люблю тебя».
Всё готово. Толя развернулся, чтобы позвать Настю в предвкушении волнительного момента оценки своих стараний, но внезапно замер… Он не успел.
От него отдалялись два знакомых силуэта. Девушка с огненными волосами и в розовой кофточке медленно шла с юношей в старых синих джинсах и белых кроссовках. Их фигуры становились всё меньше и меньше. Они брели в сторону заходящего солнца, и вместе с ними уменьшалась юность и влюблённость.
Шоколадов очнулся в своей квартире…
Похоже, что оцепенение, так сильно напугавшее его, уже прошло. Он мог свободно двигать руками, ногами и другими конечностями. Анатолий Вениаминович вздохнул с облегчением.
Ну наконец-то этот леденящий душу ужас отпустил его. Что бы это могло быть? Прошло не меньше часа. Кажется, он просто уснул. На этом месте у Анатолия Вениаминовича присутствовал полный провал в памяти.
Затем он собрался с мыслями и медленно вернулся к реальному положению вещей. Он вспомнил о своём провалившемся проекте с машиной времени и хотел было опять впасть в уныние, но не позволил более этому состоянию продолжаться. В конце концов нужно как-то жить дальше. Как? Да никак. Так же, как он прожил все эти пятьдесят лет. К тому же ничего страшного с ним не произошло, он просто провёл пусть неудачный, но опыт, который помог ему пересмотреть свои взгляды на прошлое, настоящее и будущее.
Только рука его почему-то подсознательно потянулась к фотографии. Той самой фотографии тысяча девятьсот девяностого года, которая была символом вечно молодой души.
«Посмотрю напоследок и всё» — подумал он, словно эта фотография была каким-то наркотиком, который он поклялся«употребить в последний раз перед завязкой».
Он долго разглядывал её, хотя знал буквально наизусть каждую деталь.
Страница 3 из 4
