На Титане Эрик и Клаус придумали игру, вроде пускания «блинчиков», только вместо плоской морской гальки ребята подбирали по всей станции изношенные уплотнительные кольца, нарукавные обода из негодных более скафандров, поршневые кольца, и остальное в том же роде было ими присвоено и сохранено.
21 мин, 57 сек 3855
Она замерла, ей отчетливо послышались шаги, но для ног мальчика они были слишком тяжелые, к тому же, их сложный ритм говорил о приближении сразу нескольких человек. У Ленины перехватило дыхание, она не знала куда деться, понимая, что темнота скрывает ее лишь до поры — вдоль стен уже рыскали лучи карманных фонариков. Она ждала и не знала, что за этим последует, направленный прямо в лицо свет мешал ей узнать лица, но она слышала только голоса:
— Это мадам Ленина, а вовсе не Курт, — сказал первый из них.
— Значит, он нас все-таки провел, отвлек нас, а сам теперь, наверное… — окончания Ленина не расслышала, потому что эти двое уже прошли мимо.
4-1.
После этого детей многие стали замечать в самых разных частях станции, и никакие запоры им не препятствовали. С каждым днем научный коллектив переживал усиливающееся эмоциональное напряжение, теперь никто не ходил по станции в одиночку, а устраиваясь на ночь, обязательно проверяли надежность запоров. В итоге некоторые не выдерживали и расторгали контракты, чему профессор Рюмер не противился, он понимал, что бессмысленно было удерживать здесь людей, если они так напуганы.
Сам профессор, как руководитель проекта, и капитан тонущего судна, даже не помышлял о том, чтобы бросить станцию. Он регулярно совершал обходы, посещал детскую все с тем же неизменным сосредоточенным выражением лица, которое почему-то успокаивало Ленину. Только в ее отношениях с детьми не произошло перемен, со временем даже выходка Курта потеряла ту вызывающую наглость, которая вначале так рассердила ее, теперь этот случай даже стал казаться ей чем-то невинным.
Может из-за резкого сокращения персонала, занимавшегося техническим обслуживанием, или по другой причине, но станция с каждым днем все глубже погружалась во мрак. Света заметно становилось меньше. В детской теперь всегда царил полумрак, как и во всех остальных — жилых помещениях, лабораториях, операционных, хранилищах препаратов, а также связующих их переходах царила кромешная тьма. Часто слышались непонятные шорохи и скрежет, посторонние шаги, чье-то дыхание, иногда ни с того ни с сего на Ленину выскакивал кто-то из прежнего персонала, кто еще не успел улететь, словно не упокоенный призрак, который продолжает бродить по каменным развалинам замка. «Как мне отсюда выбраться? Как улететь», — тараторил этот спятивший бедняга, вскрикивал, натыкаясь на Ленину, и исчезал во мраке.
В итоге Ленина последовала примеру профессора Рюмера, который обосновался прямо в детской палате, уверяя, что так им всем будет гораздо удобнее друг за другом наблюдать. Еду и все необходимое им приносили дети — профессор Рюмер просто говорил Куртку или Марте, где и что лежит, ему то и дело требовались какие-то инструменты, либо научные приборы, и Ленина только удивлялась, глядя, как он объяснял кому-то из ребят задачу, а после ждал, что через полчаса и Клаус, например, появлялся с прибором. Где он ходил один, как так запросто попал в запертый кабинет? — профессора, казалось, это не волновало. Но, может быть, и нет.
В глубине комнаты исчезали и появлялись чьи-то неспокойные тени, какое-то сумрачное, необъяснимое и непостижимое действие, смысл которого, казалось, постиг профессор Рюмер, но Ленина была слишком подавлена, чтобы интересоваться. Она постоянно чувствовала тяжелую усталость, ей было трудно сосредоточиться, ей приходилось заставлять себя думать и реагировать на происходящее. Она привыкла помногу спать, ее сны были темны и не отличались от бодрствования, в них были лишь ощущения, сильные до того, чтобы их фантомы мучили Ленину и наяву, страх, отчаяние и гнетущая тревога. Скоро она потеряла счет времени, она лежала завернутая в детские одеяла, рядом сидел профессор в той же позе, он спал или что-то рассматривал на мониторе, освещавшим его осунувшееся лицо и еще немного лаурийской сомы, мерзкая слизь в ванночке уже никем не убиралась, она застаивалась, и источала отвратительный запах.
Однажды ночью ее растормошил профессор Рюмер, действовал он так решительно, так необычно, что первой мыслью Ленины было, а не снится ли он мне, хотя перемена в ее каждодневных тусклых сновидениях, провалах в забытьи, поразила бы ее не меньше. Но профессор ей не снился, он всеми силами пытался уберечь ее от некоей опасности, которая к ужасу была столь же реальной. Профессор сражался с кружившими вокруг тенями.
«Зачем он делает это? — подумала Ленина, — ведь никого вокруг нет».
Последняя мысль остро кольнула ее — «почему никого нет, где дети? Они же не отлучаются от существа».
Она вглядывалась в темноту, пока потрясший ее голос профессора Рюмера не вернул ее в чувство:
— А вы заряжали скафандры после своих прогулок?
«Скафандры? — сообразила Ленина, — неужели он считает, что ребята могли уйти со станции? Только куда? Что им делать на Титане? Куда они пойдут? Что внушило им в головы обезумевшая сома? Даже если скафандры заряжены, вместе мы никогда не уходили далеко от станции. Их нужно непременно догнать, иначе они погибнут».
— Это мадам Ленина, а вовсе не Курт, — сказал первый из них.
— Значит, он нас все-таки провел, отвлек нас, а сам теперь, наверное… — окончания Ленина не расслышала, потому что эти двое уже прошли мимо.
4-1.
После этого детей многие стали замечать в самых разных частях станции, и никакие запоры им не препятствовали. С каждым днем научный коллектив переживал усиливающееся эмоциональное напряжение, теперь никто не ходил по станции в одиночку, а устраиваясь на ночь, обязательно проверяли надежность запоров. В итоге некоторые не выдерживали и расторгали контракты, чему профессор Рюмер не противился, он понимал, что бессмысленно было удерживать здесь людей, если они так напуганы.
Сам профессор, как руководитель проекта, и капитан тонущего судна, даже не помышлял о том, чтобы бросить станцию. Он регулярно совершал обходы, посещал детскую все с тем же неизменным сосредоточенным выражением лица, которое почему-то успокаивало Ленину. Только в ее отношениях с детьми не произошло перемен, со временем даже выходка Курта потеряла ту вызывающую наглость, которая вначале так рассердила ее, теперь этот случай даже стал казаться ей чем-то невинным.
Может из-за резкого сокращения персонала, занимавшегося техническим обслуживанием, или по другой причине, но станция с каждым днем все глубже погружалась во мрак. Света заметно становилось меньше. В детской теперь всегда царил полумрак, как и во всех остальных — жилых помещениях, лабораториях, операционных, хранилищах препаратов, а также связующих их переходах царила кромешная тьма. Часто слышались непонятные шорохи и скрежет, посторонние шаги, чье-то дыхание, иногда ни с того ни с сего на Ленину выскакивал кто-то из прежнего персонала, кто еще не успел улететь, словно не упокоенный призрак, который продолжает бродить по каменным развалинам замка. «Как мне отсюда выбраться? Как улететь», — тараторил этот спятивший бедняга, вскрикивал, натыкаясь на Ленину, и исчезал во мраке.
В итоге Ленина последовала примеру профессора Рюмера, который обосновался прямо в детской палате, уверяя, что так им всем будет гораздо удобнее друг за другом наблюдать. Еду и все необходимое им приносили дети — профессор Рюмер просто говорил Куртку или Марте, где и что лежит, ему то и дело требовались какие-то инструменты, либо научные приборы, и Ленина только удивлялась, глядя, как он объяснял кому-то из ребят задачу, а после ждал, что через полчаса и Клаус, например, появлялся с прибором. Где он ходил один, как так запросто попал в запертый кабинет? — профессора, казалось, это не волновало. Но, может быть, и нет.
В глубине комнаты исчезали и появлялись чьи-то неспокойные тени, какое-то сумрачное, необъяснимое и непостижимое действие, смысл которого, казалось, постиг профессор Рюмер, но Ленина была слишком подавлена, чтобы интересоваться. Она постоянно чувствовала тяжелую усталость, ей было трудно сосредоточиться, ей приходилось заставлять себя думать и реагировать на происходящее. Она привыкла помногу спать, ее сны были темны и не отличались от бодрствования, в них были лишь ощущения, сильные до того, чтобы их фантомы мучили Ленину и наяву, страх, отчаяние и гнетущая тревога. Скоро она потеряла счет времени, она лежала завернутая в детские одеяла, рядом сидел профессор в той же позе, он спал или что-то рассматривал на мониторе, освещавшим его осунувшееся лицо и еще немного лаурийской сомы, мерзкая слизь в ванночке уже никем не убиралась, она застаивалась, и источала отвратительный запах.
Однажды ночью ее растормошил профессор Рюмер, действовал он так решительно, так необычно, что первой мыслью Ленины было, а не снится ли он мне, хотя перемена в ее каждодневных тусклых сновидениях, провалах в забытьи, поразила бы ее не меньше. Но профессор ей не снился, он всеми силами пытался уберечь ее от некоей опасности, которая к ужасу была столь же реальной. Профессор сражался с кружившими вокруг тенями.
«Зачем он делает это? — подумала Ленина, — ведь никого вокруг нет».
Последняя мысль остро кольнула ее — «почему никого нет, где дети? Они же не отлучаются от существа».
Она вглядывалась в темноту, пока потрясший ее голос профессора Рюмера не вернул ее в чувство:
— А вы заряжали скафандры после своих прогулок?
«Скафандры? — сообразила Ленина, — неужели он считает, что ребята могли уйти со станции? Только куда? Что им делать на Титане? Куда они пойдут? Что внушило им в головы обезумевшая сома? Даже если скафандры заряжены, вместе мы никогда не уходили далеко от станции. Их нужно непременно догнать, иначе они погибнут».
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 5 из 7
