Пьяная бабочка

Возле портрета на корточках сидела девчонка из Когтеврана. Она обхватила руками голову и беззвучно рыдала. Я поспешно отвернулась, пытаясь скрыть возникшее на моем лице брезгливое выражение. Признаться, меня покоробил ее вид. То полусознательное, жалкое состояние ученицы вызывало чувство сродни ненависти. Конечно, при свете дня и под защитой преподавателей они все были смелыми, великодушными и правильными. А здесь, во тьме, оставшись один на один со своими демонами, проявляли их истинное лицо — уродливое и полудикое, отвратительное.

Я первая вошла в ванную. Розье и Нотт о чем-то тихо переговаривались, склонившись над закутанным в полотенце человеком. Тут же был и Рудольфус. Он водил волшебной палочкой над головой той, второй девчонки, которая согласилась сегодня пойти на свидание с нашими друзьями и стать свидетельницей позора Тонкса. Вот только, глядя в остекленевшие глаза, я сомневалась, что она кому-то расскажет о том, что произошло сегодня. А картинка была и вправду… колоритной.

Алая как кровь вода, такого же цвета лужи на полу. В них поблескивали осколки стекла. Та часть, что уцелела, была раскрашена кровавыми разводами — вязкими, яркими, безупречными. Маленький островок безумия среди эдема. И, безусловно, достойная месть грязнокровке.

Я рассмеялась. Сначала тихо, покусывая губы в тщетной попытке сдержать веселье, а потом, не удержавшись, громко и весело. Как во время медового лета, когда все запреты сняты и нет нужды изображать из себя куклу.

Лестрейндж поднял голову и пристально посмотрел на меня, а потом подошел и, встряхнув, зло сказал:

— Дура!

Я же в ответ всхлипнула и обняла его, крепко, отчаянно, тем самым показывая, как сильно я переживала за него. Конечно, дура. Влюблённая дура, вот только в этом я ему никогда не признаюсь.

Друзья не разговаривали со мной все выходные. Я тоже не спешила извиняться за свой поступок. Просто не чувствовала себя виноватой, искренне считая, что Тонкс получил по заслугам.

Дело, благодаря стараниям Малфоя и Слизнорта, получилось замять. Пострадавших отправили в больничное крыло. Грязнокровка все еще был на попечении медсестры. Его кожа до сих пор сохраняла красный цвет и, вопреки всем стараниям и чарам, не желала очищаться. Я тихо радовалась своей сообразительности: змеиная чешуя действительно помогла увеличить устойчивость зелья к магии в дюжину раз.

Вот только «кровавая» ванная стала и для меня полной неожиданностью. Первоначальный план по перекрашиванию Тонкса в красный цвет провалился, зато, благодаря новому усовершенствованному зелью, мы устроили ему маленький ад. Жаль, что он не оценил наших стараний по достоинству.

— Белла, перестань напиваться, — мягко произнес Руди, сев рядом со мной на диван.

Я хмуро посмотрела на него и крепче прижала к груди стакан, где плескалось разбавленное с водой зелье.

— Это от простуды, — угрюмо сказала я.

— Ага. Сорокаградусное лекарство от простуды, — он согласно кивнул и, протянув руку, забрал у меня стакан.

Я шмыгнула носом и отвернулась от него. Нельзя, чтобы Лестрейндж увидел мои покрасневшие глаза. Пусть и дальше думает, что я обиделась.

— Ведешь себя, как капризный ребенок, — миролюбиво заметил он, придвинувшись ближе. — Зачем было делать такое с Тонксом?

Я не ответила, лишь обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Мне было холодно. А еще я вспомнила тот проклятый матч по квиддичу. По-осеннему промозглый день и удушающий дождь. Он не приносил облегчения или свежести, нет. Лишь непонятное чувство тревоги.

Лестрейндж был охотником в нашей команде. Летал он неплохо, но не виртуозно, зато как никто другой умел поднимать командный дух. Команда считала его своим талисманом. Факультет — удачей. А Тонкс, этот проклятый грязнокровка, сбросил его с метлы. И это не было случайностью. Не было! Он сделал это умышленно, чтобы выиграть матч.

Для Рудольфуса падение не прошло бесследно. Сломанная нога срасталась тяжело, неохотно, а после выписки еще долго ныла. Лестрейндж мог вновь сесть на метлу, но про квиддич пришлось забыть. С такой травмой нельзя было продолжать заниматься спортом.

— Он заслужил, — произнесла я, упрямо посмотрев на него.

— Чего? Искупаться в крови?

— Да.

Руди фыркнул, а потом наклонился ко мне близко-близко, так, что я могла видеть его карие глаза и встрепанные черные волосы. И лицо — узкое, чуть смуглое, родное.

Я никогда не смогла бы рассказать ему о том, как перепугалась, когда он упал, как бежала вниз по скользким ступенькам, рискуя скатиться вниз и свернуть шею. Как меня отталкивали взрослые, не давая приблизится к нему, узнать, что жив, что дышит. Как ночью рыдала, уткнувшись лицом в подушку, а Нарцисса гладила меня по волосам и шептала, что все будет хорошо, что он справится. Никогда, потому что это только мое, и ему незачем знать об этом.

— Белла, ты пьяна.

Руди ласково отвел выбившиеся из прически локоны, а я невольно прижалась лицом к его ладони. Мягко рассмеявшись, Лестрейндж укорил меня:

— Друзей обманывать нехорошо.