Фандом: Ориджиналы. Тени боли сокрылись в углах, Тени страха таятся в глазах, Тени плавают в дыма волнах, Тени чудятся в грубых словах…
22 мин, 38 сек 20043
Дергаю на себя.
— Пойдем.
Я тащу тебя в спальню, бросаю на кровать и наваливаюсь сверху, не давая пошевелиться. Ты пытаешься освободиться, оттолкнуть, но меня твое сопротивление лишь распаляет. В глазах уже плещется настоящий страх — зрачки расширены и практически скрывают радужку. Впиваюсь в губы поцелуем, не требуя ответа, но терзая, прикусывая до боли, потом та же участь настигает шею и внутреннюю сторону кистей рук. Морщишься от боли — о, да. Я хорошо изучила тебя — знаю все твои чувствительные точки. У меня нет доступа к твоему телу — я физически не смогу прерваться, чтобы снять одежду. Все, что мне доступно — держать тебя, причиняя своими движениями как можно больше боли.
Коленями раздвигаю ноги — так, что ты пытаешься отползти в попытке избавиться от дискомфорта, но только упираешься головой в спинку кровати.
Смотрю сверху вниз. Ты признаешь поражение — измученная борьбой, закрываешь глаза и расслабляешься.
Это меня отрезвляет. Я только что практически изнасиловала мою девочку… На душе тяжело. Слезаю с постели и ухожу прочь — на улицу — курить и мерзнуть.
Так и случается.
Час спустя ты уезжаешь на такси, и, молча прощаясь, мы стараемся не смотреть друг на друга. Потом я возвращаюсь в комнату. Чувствую себя роботом — мои движения отточены и скупы: настежь открыть окно, сдернуть с кровати простыни, вынести таз и и вазу, спрятать розги, валяющиеся безобразным пучком, методично убрать мелкие предметы и, наконец, вымыть полы, не давая запахам въесться в свежие доски…
А в душе меня отпускает. Падаю на колени, прижимаясь затылком к холодному кафелю — как будто его прохлады хватит, чтобы унять ноющую боль — и кричу, судорожно вцепившись пальцами в край ванны. Шум воды перекрывает мой крик — я знаю. Но, господи, как я хочу, чтобы меня услышали! Хоть кто-нибудь.
Забывшись, провожу рукой по бедру, стирая щекочущий след капли, и с удивлением замечаю, что осталась красная полоса. Сломались ногти — не выдержали столкновения с шероховатым чугуном. Надавливаю сильнее — и вот уже на поверхность кожи алым выступает кровь. Смеюсь — хрипло, на грани истерики. Болит горло, почти сорванное отчаянием. Я не могу остановиться. Смотрю, как кровь растворяется в воде и капля за каплей стекает вниз. Не даю ей свернуться — царапаю дальше, пока мне не надоедает ковырять одно место. Хочется большего.
Хочется всеобъемлющей боли — той, что чувствуешь ты, когда мы встречаемся раз за разом. Хочется остроты — той самой, что ты ищешь в наших беспощадно-жестоких встречах. Хочется холода, отстраненности — ты приходишь за ними, не так ли? А мне не достается ничего — только жалкие крохи отчаяния…
Прощаясь после первой ночи «постфактум», ты тепло благодаришь меня за эмоциональную разрядку. А мне грустно — потому, что ты, в сущности, благодаришь меня за боль… Я не могу не помнить, как ты благодарила меня за эйфорию, но это было слишком давно — в прошлой жизни. Мне кажется, ты мстишь мне — за насилие и за эту боль тоже. Строишь из себя жертву. Но раз за разом возвращаешься. Замкнутый круг.
Что может быть волнительнее нескольких секунд, когда мы договариваемся о встрече? Что может быть томительнее нескольких часов ожидания встречи? И что может быть мучительнее самой встречи? Встречи с одной только целью — помучить друг друга.
Я жалею о многом. Но более всего я кляну себя за то, что поддалась соблазнам. Слишком высока цена, которую приходится платить за наши встречи. Но я плачу. Начинаю привыкать к тому, что мне изменяет собственный рассудок. Не тело.
Вылезаю, небрежно завернувшись в полотенце. Я знаю, что мне нужно.
Спускаюсь на кухню и вытаскиваю из ящика нож — тонкое лезвие зловеще сверкает в первой вспышке разгорающейся люминесцентной лампы. Пузырек, вата, резкий запах… Дезинфицирую металл и пальцы…
Опускаюсь на стул, подтянув ноги к груди, и несмело провожу ножом по коже — прохладно. Щекотно. А потом — резкое движение — и на голени чуть ниже колена появляется первый росчерк — первый штрих будущего рисунка. Да, я помню — легко, чтобы только кожу, не задев ничего больше. Крови почти нет, только капелька собирается в конце пореза. Улыбаюсь. Не больно. Совсем не больно. Можно продолжить.
Отстраненно фиксирую время — четыре тридцать. Больше двенадцати часов прошло с твоего звонка. Больше двенадцати часов я иду, не знаю куда. Блуждаю в потемках собственного сознания. Воспоминаний. Кошмаров.
Возвожу глаза к потолку. Господи. Нам нужно расстаться. Иначе я сойду с ума… И так уже немного осталось. Совсем немного.
Голени покрываются хаотичными полосками в считанные минуты. Переключаюсь на руки. Я помню — представь себе, я все еще помню — по внутренней стороне нельзя, только по внешней. Наношу десяток штрихов и замираю, не решаясь взять нож в левую руку… А, может, не надо?
— Пойдем.
Я тащу тебя в спальню, бросаю на кровать и наваливаюсь сверху, не давая пошевелиться. Ты пытаешься освободиться, оттолкнуть, но меня твое сопротивление лишь распаляет. В глазах уже плещется настоящий страх — зрачки расширены и практически скрывают радужку. Впиваюсь в губы поцелуем, не требуя ответа, но терзая, прикусывая до боли, потом та же участь настигает шею и внутреннюю сторону кистей рук. Морщишься от боли — о, да. Я хорошо изучила тебя — знаю все твои чувствительные точки. У меня нет доступа к твоему телу — я физически не смогу прерваться, чтобы снять одежду. Все, что мне доступно — держать тебя, причиняя своими движениями как можно больше боли.
Коленями раздвигаю ноги — так, что ты пытаешься отползти в попытке избавиться от дискомфорта, но только упираешься головой в спинку кровати.
Смотрю сверху вниз. Ты признаешь поражение — измученная борьбой, закрываешь глаза и расслабляешься.
Это меня отрезвляет. Я только что практически изнасиловала мою девочку… На душе тяжело. Слезаю с постели и ухожу прочь — на улицу — курить и мерзнуть.
Так и случается.
Час спустя ты уезжаешь на такси, и, молча прощаясь, мы стараемся не смотреть друг на друга. Потом я возвращаюсь в комнату. Чувствую себя роботом — мои движения отточены и скупы: настежь открыть окно, сдернуть с кровати простыни, вынести таз и и вазу, спрятать розги, валяющиеся безобразным пучком, методично убрать мелкие предметы и, наконец, вымыть полы, не давая запахам въесться в свежие доски…
А в душе меня отпускает. Падаю на колени, прижимаясь затылком к холодному кафелю — как будто его прохлады хватит, чтобы унять ноющую боль — и кричу, судорожно вцепившись пальцами в край ванны. Шум воды перекрывает мой крик — я знаю. Но, господи, как я хочу, чтобы меня услышали! Хоть кто-нибудь.
Забывшись, провожу рукой по бедру, стирая щекочущий след капли, и с удивлением замечаю, что осталась красная полоса. Сломались ногти — не выдержали столкновения с шероховатым чугуном. Надавливаю сильнее — и вот уже на поверхность кожи алым выступает кровь. Смеюсь — хрипло, на грани истерики. Болит горло, почти сорванное отчаянием. Я не могу остановиться. Смотрю, как кровь растворяется в воде и капля за каплей стекает вниз. Не даю ей свернуться — царапаю дальше, пока мне не надоедает ковырять одно место. Хочется большего.
Хочется всеобъемлющей боли — той, что чувствуешь ты, когда мы встречаемся раз за разом. Хочется остроты — той самой, что ты ищешь в наших беспощадно-жестоких встречах. Хочется холода, отстраненности — ты приходишь за ними, не так ли? А мне не достается ничего — только жалкие крохи отчаяния…
Прощаясь после первой ночи «постфактум», ты тепло благодаришь меня за эмоциональную разрядку. А мне грустно — потому, что ты, в сущности, благодаришь меня за боль… Я не могу не помнить, как ты благодарила меня за эйфорию, но это было слишком давно — в прошлой жизни. Мне кажется, ты мстишь мне — за насилие и за эту боль тоже. Строишь из себя жертву. Но раз за разом возвращаешься. Замкнутый круг.
Что может быть волнительнее нескольких секунд, когда мы договариваемся о встрече? Что может быть томительнее нескольких часов ожидания встречи? И что может быть мучительнее самой встречи? Встречи с одной только целью — помучить друг друга.
Я жалею о многом. Но более всего я кляну себя за то, что поддалась соблазнам. Слишком высока цена, которую приходится платить за наши встречи. Но я плачу. Начинаю привыкать к тому, что мне изменяет собственный рассудок. Не тело.
Вылезаю, небрежно завернувшись в полотенце. Я знаю, что мне нужно.
Спускаюсь на кухню и вытаскиваю из ящика нож — тонкое лезвие зловеще сверкает в первой вспышке разгорающейся люминесцентной лампы. Пузырек, вата, резкий запах… Дезинфицирую металл и пальцы…
Опускаюсь на стул, подтянув ноги к груди, и несмело провожу ножом по коже — прохладно. Щекотно. А потом — резкое движение — и на голени чуть ниже колена появляется первый росчерк — первый штрих будущего рисунка. Да, я помню — легко, чтобы только кожу, не задев ничего больше. Крови почти нет, только капелька собирается в конце пореза. Улыбаюсь. Не больно. Совсем не больно. Можно продолжить.
Отстраненно фиксирую время — четыре тридцать. Больше двенадцати часов прошло с твоего звонка. Больше двенадцати часов я иду, не знаю куда. Блуждаю в потемках собственного сознания. Воспоминаний. Кошмаров.
Возвожу глаза к потолку. Господи. Нам нужно расстаться. Иначе я сойду с ума… И так уже немного осталось. Совсем немного.
Голени покрываются хаотичными полосками в считанные минуты. Переключаюсь на руки. Я помню — представь себе, я все еще помню — по внутренней стороне нельзя, только по внешней. Наношу десяток штрихов и замираю, не решаясь взять нож в левую руку… А, может, не надо?
Страница 6 из 7
