Пытка

Но я не верю в серьезность твоих намерений, поэтому осторожно уточняю:

— Ты уверена, что хочешь попробовать? Это может быть больно…

— С тобой я бы попробовала, — отвечаешь уверенно, значит, думала над этим не один день. Прищуриваюсь: или это бравада? Но ты продолжаешь, окончательно уверяя меня в серьезности твоих намерений: — Пожалуйста. У тебя должно получиться.

— С чего ты взяла?

— Ты же раньше дралась на кнутах…

А, понятно. Значит, ты все же поинтересовалась происхождением кубков, в изобилии стоящих в кабинете. Что ж. Я и не скрывала.

Между тем я замечаю розги, и плотно перевязанный пучок удобно ложится мне в ладонь.

Когда мы расплачиваемся — помимо приглянувшегося мне пучка мы берем еще и плетку — хозяйка интересуется, не желаем ли мы взять уже вымоченные розги, но нет. Не сегодня.

… Та ночь — особенно пылкая. И пусть ты начинаешь пищать после четвертого легкого удара, я не могу не видеть, что боль тебя только возбуждает. Потом ты еще долго плавишься у меня в руках, подставляясь под прикосновения.

Ты стонешь. Тихо, на грани слышимости. Но я продолжаю играть — просто не могу иначе. Не имею права…

Отбрасываю прут в сторону и приказываю — слава богу, голос не срывается:

— Поднимайся. Достаточно.

Потом — да, я помню, «не смотреть!» — вновь наблюдаю, как ты неловко садишься сначала на колени, а потом опускаешь на пол ступни, как вздрагивают твои плечи, когда истерзанной кожи касается простыня, как с трудом заставляешь себя встать, наконец, с кровати и едва не шипишь, когда деревянный край сдирает с икр корочки запекшейся крови… Как стоишь, замерев посреди комнаты — ссутулившись, не в силах сделать ни шага прочь, не в силах даже прикрыться простыней, лежащей тут же — на тумбочке подле кровати.

И не смею отвести взгляд.

Мне кажется, что, не будь ты слегка дезориентирована, могла бы услышать мои вдохи — резкие, быстрые, хоть я и стараюсь дышать тише. Стараюсь держать маску отстраненности. Выдержка почти изменяет мне.

Почти.

Но не изменяет.

— Все хорошо? — спрашиваешь ты при встрече, заметив мою бледность. — Может быть, в другой раз?

— Все хорошо. Просто немного устала, — да, я нагло тебе вру. — Если бы я не могла сегодня, встреча бы не состоялась.

Ты не знаешь, чего мне стоят наши встречи. Не видишь побелевших от напряжения костяшек, покрасневших глаз и дрожи. Тебе это неинтересно.

Выдержка изменит мне позже — когда ты уедешь на такси, а я, заперев дверь, вернусь в комнату, еще хранящую тяжелый запах пота, в котором можно уловить едва различимые оттенки: вербена — твои духи, цветочный — букет на подоконнике, сырость и мокрое дерево — немного воды все же пролилось на пол, миндаль — так пахнут ароматические палочки — и клубника — усмехаюсь: до чего банально! — лубрикант, открытый тюбик валяется на полу под кроватью. Он нам не понадобился. Он нам не понадобится никогда больше…

Сегодня — последний день нашего «вместе». Мне хочется нежности.

Вечер начинается с долгой прелюдии — вино, ванна, массаж… Ты потрясающе несдержанна и открыта, что возвращает меня в самые первые месяцы знакомства.

Потом мы смеемся — так, как, кажется, никогда не смеялись — мне не следовало использовать столь оригинальную замену массажному маслу, потому что теперь все — даже простыни — немного липкие и пахнут чем-то сладким. И мы снова идем в душ. Тугие струи воды разлетаются на сотни брызг, щекочут кожу, и, стоит мне только коснуться — просто коснуться груди, прижать спиной к себе — ты кончаешь с протяжным стоном.

Раньше тебе отчего-то казалось унизительным получить удовольствие в одностороннем порядке, но сегодня тебя это не задевает.

— Продолжим? — спрашиваю, потому что у тебя закрываются глаза, и, если бы я тебя не держала, ты бы давно сползла по стенке на дно ванны.

— А ты хочешь? — но вопрос звучит вяло, так что я не настаиваю на продолжении.

… Мы долго лежим без сна, просто прижавшись друг к другу.

А внизу ждут своего часа собранные еще накануне вещи. Отпускать тебя — очень больно, но все решено слишком давно, чтобы отступать сейчас.

Выдержка изменит мне, когда в комнате не останется ни следа от прошедших часов. Когда я унесу прочь цветы, выброшу ароматические палочки и свечи, от которых остались лишь маленькие огарки. Когда постель будет вновь застелена чистым бельем, а ворвавшийся в открытое окно ветер развеет запахи. Когда на другой стороне забрезжит рассвет, и я буду смотреть как чернота ночи медленно уходит за горизонт.

Вот тогда меня накроет волной ярости, отчаяния отвращения ко всему сущему — о, кому я вру! — к себе самой.

Я долго слушаю, как ты с кем-то говоришь по телефону. Разговор, пусть и односторонний, мне мешает — я не могу сосредоточиться на работе, не могу избавиться от ощущения, что ты это делаешь специально — разозлить меня, заставить обратить внимание на тебя…

Внимание. Точно. Стоит мне нависнуть над тобой, разговор тут же заканчивается, и ты смотришь прямо мне в глаза. И улыбаешься…

— Сколько раз я просила не провоцировать меня? — с удовольствием вижу, как улыбка сползает с губ.