Не очень стандартная страшная история, здесь не будет призраков или паранормальщины, зато будет рассказ про то, как африканская диктатура взяла в заложники бельгийского журналиста, и что из этого вышло.
Добавить в моё избранное
13 мин, 12 сек 37
Показания обвиняемого Филиппа Ван де Велде.
Зал №3 Международного трибунала ООН, Женева. Стенограмма заседания.
В этом зале слишком чисто. Накрахмаленные воротнички судей, безупречный шведский паркет, стерильный воздух из кондиционеров. Он ничем не пахнет. В Мтумбе — столице Баконго — воздух был живым, липким и тяжёлым. Он пах пережаренным пальмовым маслом, гниющими на жаре фруктами, дешёвым выхлопом армейских «дизелей» и… железом. Когда солнце раскаляет пропитанную кровью землю до сорока градусов, в воздухе отчетливо пахнет ржавым, сладковатым железом.
Вы спрашиваете меня, господин председатель, с чего всё началось? С моей собственной глупости. Май 1974 года. Если бы я мог вернуться в тот день, когда почтальон принёс мне конверт с официальным гербом Республики Баконго, я бы засунул свои руки в промышленный шредер. Только бы не подписывать этот проклятый контракт.
Я ведь был просто амбициозным журналистом из Антверпена. Фламандцем, который не очень уверенно, с грубым акцентом говорил по-французски. Но Министерству информации Баконго — бывшей бельгийской колонии — требовался, как они выразились, «европейский лоск» для вечернего радиовещания. Хорошие суточные, контракт на два года, экзотика. Что могло пойти не так?
Первая неделя в Мтумбе была сонной, ленивой и совершенно спокойной. Я обживал студию государственного радио «Голос Баконго». По вечерам пил ледяное пиво «Примус» на веранде отеля, смотрел на мутную реку и слушал, как местный парень, мой звукорежиссёр Тома, весело крутит в эфире старый колониальный джаз. Страна казалась бедной, но мирной.
А ровно через семь дней, в ночь с четверга на пятницу, мир закончился.
Я проснулся от того, что кровать подпрыгнула. Окна задрожали от глухого, утробного стука — это работали крупнокалиберные пулемёты. Полковник Жан Варабе брал власть. К утру всё было кончено. Старого президента Мбабу расстреляли прямо в пижаме на заднем дворе дворца, а по улицам Мтумбы поползли танки.
Я в панике бросился к бельгийскому посольству, но наткнулся на колючую проволоку и солдат с автоматами. На моих глазах французский военный атташе попытался возмутиться — ему просто размозжили череп прикладом прямо через открытое окно машины. Аэропорт заблокировали. Вылеты прекратились. Железный занавес джунглей захлопнулся.
В субботу утром за мной пришли. Два офицера Службы государственной безопасности (СГБ) в глухих чёрных очках вывели меня из номера под руки. Привезли на радиостанцию. В кабинете директора уже сидел новый человек — майор Нголо. На его столе лежал пистолет, а в углу капал неисправный кондиционер.
— Вы остаётесь, господин Ван де Велде, — сказал он, даже не глядя на меня.
— Вы — гражданин Бельгии. Ваше присутствие в эфире — это доказательство для Европы, что у нас всё спокойно. Полковник Варабе очень ценит стабильность. Вот текст. Комендантский час, комендантский час, комендантский час. Читайте.
Я сглотнул ком сухой слюны. В затылок мне смотрел ствол автомата стоявшего за спиной гвардейца. Я подошёл к микрофону, включил тумблер и прочитал. Я успокаивал себя тем, что это просто технический текст. Что это временно. Что через пару дней Брюссель меня вытащит. Господи, какой же я был дурак.
Через три недели я попытался взбунтоваться. Тихо, по-европейски. Нголо принёс методичку: забастовку докеров в порту нужно было назвать «вооружённым мятежом террористов, купленных ЦРУ». Читая текст в прямом эфире, я слегка изменил слова. Вместо «вооружённые бандиты» я сказал«недовольные рабочие». Мне казалось, это тонкая, безопасная журналистская правка.
Я не успел даже снять наушники. Дверь студии выбили. Меня швырнули лицом в пол, заковали в наручники и поволокли в машину.
Меня привезли во дворец полковника Варабе. Но не в кабинет, а в подвал. Там было темно, пахло сыростью, экскрементами и тухлым мясом. Посреди комнаты под яркой лампой стоял железный стул. К нему колючей проволокой был примотан Пьер Мумба — главный редактор единственной оппозиционной газеты, которую закрыли в первый день переворота.
Сам полковник Варабе сидел в углу, в глубоком кожаном кресле, и медленно потягивал коньяк. На нём был идеально отутюженный камуфляж.
— Присаживайтесь, Филипп, — ласково, на безупречном французском сказал Варабе.
— Вы ведь приехали учить нас журналистике? Вы любите точные формулировки? Пьер тоже их любил. Смотрите внимательно. Это урок редакционной политики Баконго.
Двое солдат в прорезиненных фартуках подошли к Мумбе. У одного в руках были тяжёлые кузнечные клещи, у другого — паяльная лампа.
Я попытался закрыть глаза, но Варабе резко рявкнул:
— Смотреть! Если ты отвернёшься, они привезут сюда твоего звукорежиссёра Тома. И его малолетних сестёр. Смотри, белый человек!
И я смотрел. Я смотрел все сорок минут. Я видел, как паяльной лампой жгли пах Мумбы, как чёрная, обугленная кожа лопалась, обнажая жёлтый жир.
Зал №3 Международного трибунала ООН, Женева. Стенограмма заседания.
В этом зале слишком чисто. Накрахмаленные воротнички судей, безупречный шведский паркет, стерильный воздух из кондиционеров. Он ничем не пахнет. В Мтумбе — столице Баконго — воздух был живым, липким и тяжёлым. Он пах пережаренным пальмовым маслом, гниющими на жаре фруктами, дешёвым выхлопом армейских «дизелей» и… железом. Когда солнце раскаляет пропитанную кровью землю до сорока градусов, в воздухе отчетливо пахнет ржавым, сладковатым железом.
Вы спрашиваете меня, господин председатель, с чего всё началось? С моей собственной глупости. Май 1974 года. Если бы я мог вернуться в тот день, когда почтальон принёс мне конверт с официальным гербом Республики Баконго, я бы засунул свои руки в промышленный шредер. Только бы не подписывать этот проклятый контракт.
Я ведь был просто амбициозным журналистом из Антверпена. Фламандцем, который не очень уверенно, с грубым акцентом говорил по-французски. Но Министерству информации Баконго — бывшей бельгийской колонии — требовался, как они выразились, «европейский лоск» для вечернего радиовещания. Хорошие суточные, контракт на два года, экзотика. Что могло пойти не так?
Первая неделя в Мтумбе была сонной, ленивой и совершенно спокойной. Я обживал студию государственного радио «Голос Баконго». По вечерам пил ледяное пиво «Примус» на веранде отеля, смотрел на мутную реку и слушал, как местный парень, мой звукорежиссёр Тома, весело крутит в эфире старый колониальный джаз. Страна казалась бедной, но мирной.
А ровно через семь дней, в ночь с четверга на пятницу, мир закончился.
Я проснулся от того, что кровать подпрыгнула. Окна задрожали от глухого, утробного стука — это работали крупнокалиберные пулемёты. Полковник Жан Варабе брал власть. К утру всё было кончено. Старого президента Мбабу расстреляли прямо в пижаме на заднем дворе дворца, а по улицам Мтумбы поползли танки.
Я в панике бросился к бельгийскому посольству, но наткнулся на колючую проволоку и солдат с автоматами. На моих глазах французский военный атташе попытался возмутиться — ему просто размозжили череп прикладом прямо через открытое окно машины. Аэропорт заблокировали. Вылеты прекратились. Железный занавес джунглей захлопнулся.
В субботу утром за мной пришли. Два офицера Службы государственной безопасности (СГБ) в глухих чёрных очках вывели меня из номера под руки. Привезли на радиостанцию. В кабинете директора уже сидел новый человек — майор Нголо. На его столе лежал пистолет, а в углу капал неисправный кондиционер.
— Вы остаётесь, господин Ван де Велде, — сказал он, даже не глядя на меня.
— Вы — гражданин Бельгии. Ваше присутствие в эфире — это доказательство для Европы, что у нас всё спокойно. Полковник Варабе очень ценит стабильность. Вот текст. Комендантский час, комендантский час, комендантский час. Читайте.
Я сглотнул ком сухой слюны. В затылок мне смотрел ствол автомата стоявшего за спиной гвардейца. Я подошёл к микрофону, включил тумблер и прочитал. Я успокаивал себя тем, что это просто технический текст. Что это временно. Что через пару дней Брюссель меня вытащит. Господи, какой же я был дурак.
Через три недели я попытался взбунтоваться. Тихо, по-европейски. Нголо принёс методичку: забастовку докеров в порту нужно было назвать «вооружённым мятежом террористов, купленных ЦРУ». Читая текст в прямом эфире, я слегка изменил слова. Вместо «вооружённые бандиты» я сказал«недовольные рабочие». Мне казалось, это тонкая, безопасная журналистская правка.
Я не успел даже снять наушники. Дверь студии выбили. Меня швырнули лицом в пол, заковали в наручники и поволокли в машину.
Меня привезли во дворец полковника Варабе. Но не в кабинет, а в подвал. Там было темно, пахло сыростью, экскрементами и тухлым мясом. Посреди комнаты под яркой лампой стоял железный стул. К нему колючей проволокой был примотан Пьер Мумба — главный редактор единственной оппозиционной газеты, которую закрыли в первый день переворота.
Сам полковник Варабе сидел в углу, в глубоком кожаном кресле, и медленно потягивал коньяк. На нём был идеально отутюженный камуфляж.
— Присаживайтесь, Филипп, — ласково, на безупречном французском сказал Варабе.
— Вы ведь приехали учить нас журналистике? Вы любите точные формулировки? Пьер тоже их любил. Смотрите внимательно. Это урок редакционной политики Баконго.
Двое солдат в прорезиненных фартуках подошли к Мумбе. У одного в руках были тяжёлые кузнечные клещи, у другого — паяльная лампа.
Я попытался закрыть глаза, но Варабе резко рявкнул:
— Смотреть! Если ты отвернёшься, они привезут сюда твоего звукорежиссёра Тома. И его малолетних сестёр. Смотри, белый человек!
И я смотрел. Я смотрел все сорок минут. Я видел, как паяльной лампой жгли пах Мумбы, как чёрная, обугленная кожа лопалась, обнажая жёлтый жир.
Страница 1 из 4
