Не очень стандартная страшная история, здесь не будет призраков или паранормальщины, зато будет рассказ про то, как африканская диктатура взяла в заложники бельгийского журналиста, и что из этого вышло.
Добавить в моё избранное
13 мин, 12 сек 45
Я слышал крик, который сначала заложил мне уши, а потом превратился в булькающий, свистящий хрип, когда клещами ему начали один за другим вырывать зубы вместе с кусками челюсти. В конце они начали снимать с него кожу живьем, полосами, начиная с плеч. Мумба умер где-то на середине. Его кровь струилась по цементному полу и текла прямо к моим ботинкам.
Варабе поднялся, допил коньяк и посмотрел на меня. Я сидел на стуле, парализованный ужасом, меня крупно трясло, а из глаз текли слёзы.
— Надеюсь, ты извлёк уроки, сынок? — тихо спросил он.
— А теперь — свободны. Ребята, проводите господина Ван де Велде. Только аккуратно. Руки и лицо не трогать. Ему завтра в эфир.
В коридоре солдаты избили меня. Били профессионально, тяжёлыми армейскими ботинками по почкам, печени и животу. Я катался по полу, захлёбываясь собственной рвотой и желчью, а они смеялись. Под утро меня, полуживого, выбросили из грузовика прямо у крыльца радиостанции.
Этот кошмар сломал меня, но внутри ещё теплился остаток человеческого достоинства. В августе режим Варабе решил запустить еженедельный блок новостей на голландском языке — полковник пытался привлечь фламандские компании для тайного вывоза алмазов. Офицеры СГБ за стеклом не знали голландского. Для них это был просто набор гортанных звуков.
Я решил использовать шифр. Вплетал в скучные экономические сводки старые фламандские идиомы и фразы, которые наши подпольщики использовали во время нацистской оккупации в Антверпене.
«Погода на севере Баконго ухудшается, — читал я ровным, спокойным профессиональным голосом, глядя прямо в глаза майору Нголо за стеклом.»
— Птицы в клетках поют громко, но крылья их сломаны под корень. Зима будет тёмной. Нам очень не хватает прохладного ветра с Шельды. Нам здесь слишком жарко«.»
Это был зашифрованный крик: «Я в заложниках, меня заставляют работать под пытками, спасите». Любой аналитик в Брюсселе, слушающий перехват, должен был это понять. Я ждал неделю. Две. Месяц. Ничего. Ноль. Официальная Бельгия промолчала. Как я узнал позже, Брюссель просто не хотел портить отношения с Варабе из-за концессий на добычу урана. На мою жизнь им было плевать. Насчёт шифра ничего не понял режим здесь, но его проигнорировал и Брюссель. Я был абсолютно один.
А осенью начался настоящий ад. На площади перед радиостанцией собралась огромная демонстрация — студенты, женщины, рабочие. Они требовали хлеба. Варабе вывел против них танки и особые отряды гвардии.
Я сидел в наушниках, когда Нголо приказал открыть каналы внутренней связи. Я слышал всё в прямом эфире. Стрёкот пулемётов. Звук разрывающихся плотских тканей. Давку. Крики девчонок, которых давили гусеницами БТР. Это была не попытка разгона. Это была тотальная бойня. Не выжил никто. Вообще никто. Всех, кто пытался бежать, добивали в переулках. Площадь превратилась в огромный мясной цех.
Через полчаса Нголо швырнул мне на пульт лист бумаги. Чернила ещё размазывались. На листе лежал его пистолет «ТТ».
— Включай микрофон, Филипп. И не дай Бог твой голос дрогнет.
Я включил тумблер. Загорелось красное табло ON AIR. И я заговорил. Мой голос был чистым, уверенным, профессиональным.
— Говорит Мтумба, Голос Баконго. Сегодня доблестные силы правопорядка ликвидировали гнусную провокацию вооружённых террористов и предателей Родины, направляемых иностранными спецслужбами. Бандиты пытались дестабилизировать обстановку, но получили достойный отпор. Граждане Баконго выражают глубокую благодарность Отцу Нации, полковнику Варабе, за спасение страны…
Когда я выключил тумблер, я бросился в туалет. Меня рвало кровью — от постоянного животного страха открылась язва. Но текст был прочитан идеально.
После этого меня стали возить на «репортажи». Варабе хотел, чтобы европеец задокументировал его «гуманитарную миссию» на севере страны, где начался геноцид племени ба-лали.
Я видел это своими глазами. Я видел рвы длиной в сотни метров, заполненные детскими телами со вскрытыми животами. Видел деревни, где людей запирали в соломенных хижинах и сжигали заживо под весёлый смех пьяных солдат. Я зажимал нос от невыносимого сладковатого запаха горящего человеческого жира, а майор СГБ тыкал мне в лицо микрофон: «Записывай!».
И я записывал. Я возвращался в студию и читал: «В северных регионах успешно продолжается модернизация аграрного сектора. Правительство распределяет земли среди лояльных граждан, ликвидируя вековую отсталость…» Я отбеливал геноцид. Я делал это каждый день.
В какой-то момент в 1976 году во мне что-то окончательно сдохло. Сработал чертов, уродливый инстинкт самосохранения. Я понял, что спасения не будет, и… принял правила игры. Чтобы не сойти с ума от ужаса, я стал частью этого ужаса. Я перестал ждать методички от Нголо — я начал писать их сам. Мой слог стал изящным, агрессивным, бьющим наотмашь. Я стал главным рупором тирании.
Варабе поднялся, допил коньяк и посмотрел на меня. Я сидел на стуле, парализованный ужасом, меня крупно трясло, а из глаз текли слёзы.
— Надеюсь, ты извлёк уроки, сынок? — тихо спросил он.
— А теперь — свободны. Ребята, проводите господина Ван де Велде. Только аккуратно. Руки и лицо не трогать. Ему завтра в эфир.
В коридоре солдаты избили меня. Били профессионально, тяжёлыми армейскими ботинками по почкам, печени и животу. Я катался по полу, захлёбываясь собственной рвотой и желчью, а они смеялись. Под утро меня, полуживого, выбросили из грузовика прямо у крыльца радиостанции.
Этот кошмар сломал меня, но внутри ещё теплился остаток человеческого достоинства. В августе режим Варабе решил запустить еженедельный блок новостей на голландском языке — полковник пытался привлечь фламандские компании для тайного вывоза алмазов. Офицеры СГБ за стеклом не знали голландского. Для них это был просто набор гортанных звуков.
Я решил использовать шифр. Вплетал в скучные экономические сводки старые фламандские идиомы и фразы, которые наши подпольщики использовали во время нацистской оккупации в Антверпене.
«Погода на севере Баконго ухудшается, — читал я ровным, спокойным профессиональным голосом, глядя прямо в глаза майору Нголо за стеклом.»
— Птицы в клетках поют громко, но крылья их сломаны под корень. Зима будет тёмной. Нам очень не хватает прохладного ветра с Шельды. Нам здесь слишком жарко«.»
Это был зашифрованный крик: «Я в заложниках, меня заставляют работать под пытками, спасите». Любой аналитик в Брюсселе, слушающий перехват, должен был это понять. Я ждал неделю. Две. Месяц. Ничего. Ноль. Официальная Бельгия промолчала. Как я узнал позже, Брюссель просто не хотел портить отношения с Варабе из-за концессий на добычу урана. На мою жизнь им было плевать. Насчёт шифра ничего не понял режим здесь, но его проигнорировал и Брюссель. Я был абсолютно один.
А осенью начался настоящий ад. На площади перед радиостанцией собралась огромная демонстрация — студенты, женщины, рабочие. Они требовали хлеба. Варабе вывел против них танки и особые отряды гвардии.
Я сидел в наушниках, когда Нголо приказал открыть каналы внутренней связи. Я слышал всё в прямом эфире. Стрёкот пулемётов. Звук разрывающихся плотских тканей. Давку. Крики девчонок, которых давили гусеницами БТР. Это была не попытка разгона. Это была тотальная бойня. Не выжил никто. Вообще никто. Всех, кто пытался бежать, добивали в переулках. Площадь превратилась в огромный мясной цех.
Через полчаса Нголо швырнул мне на пульт лист бумаги. Чернила ещё размазывались. На листе лежал его пистолет «ТТ».
— Включай микрофон, Филипп. И не дай Бог твой голос дрогнет.
Я включил тумблер. Загорелось красное табло ON AIR. И я заговорил. Мой голос был чистым, уверенным, профессиональным.
— Говорит Мтумба, Голос Баконго. Сегодня доблестные силы правопорядка ликвидировали гнусную провокацию вооружённых террористов и предателей Родины, направляемых иностранными спецслужбами. Бандиты пытались дестабилизировать обстановку, но получили достойный отпор. Граждане Баконго выражают глубокую благодарность Отцу Нации, полковнику Варабе, за спасение страны…
Когда я выключил тумблер, я бросился в туалет. Меня рвало кровью — от постоянного животного страха открылась язва. Но текст был прочитан идеально.
После этого меня стали возить на «репортажи». Варабе хотел, чтобы европеец задокументировал его «гуманитарную миссию» на севере страны, где начался геноцид племени ба-лали.
Я видел это своими глазами. Я видел рвы длиной в сотни метров, заполненные детскими телами со вскрытыми животами. Видел деревни, где людей запирали в соломенных хижинах и сжигали заживо под весёлый смех пьяных солдат. Я зажимал нос от невыносимого сладковатого запаха горящего человеческого жира, а майор СГБ тыкал мне в лицо микрофон: «Записывай!».
И я записывал. Я возвращался в студию и читал: «В северных регионах успешно продолжается модернизация аграрного сектора. Правительство распределяет земли среди лояльных граждан, ликвидируя вековую отсталость…» Я отбеливал геноцид. Я делал это каждый день.
В какой-то момент в 1976 году во мне что-то окончательно сдохло. Сработал чертов, уродливый инстинкт самосохранения. Я понял, что спасения не будет, и… принял правила игры. Чтобы не сойти с ума от ужаса, я стал частью этого ужаса. Я перестал ждать методички от Нголо — я начал писать их сам. Мой слог стал изящным, агрессивным, бьющим наотмашь. Я стал главным рупором тирании.
Страница 2 из 4
