Распродажа

Все это время Мэтт так и не отпускал шар, внутри которого за толстым стеклом прятался «Готэм» засыпанный белым хлопьями снега, держась за него как за спасительный канат.

Неожиданно слизкий канат прекратил пульсировать, остановился как сердце тяжело больного не выдержавшее изнурительной борьбы с болезнью. Мэтт зажмурившись, задержал дыхание, ожидая самого худшего. В тот же миг щупальце лопнуло. Раздал влажный хлопок. И его лицо, куртку и руку под рукавом обдало холодной волной, растекающейся слизи. Он вскрикнул.

Задыхаясь, Мэтт поднял руки к лицу и стал соскабливать с него остатки внутренностей существа, но пальцы лишь хватали воздух, царапая кожу, не находя ничего. Ощущение влажности пропало.

Продолжая пытаться, стряхнут с себя не существующие остатки щупальца, Мэтт сквозь свои сопли и слезы, не переставая, продолжал повторять:

— Я заплатил! Я заплатил! Я заплатил!

— Теперь, да и ты свободен, — услышал Мэтт голос Джо, только он был далеким, как крик птицы в небе, и холодным как дыханье ветра.

Мэтт вскочил как ошпаренный, словно кандалы, прикованные цепями к земле, удерживаемые его на этом месте, потрескались под действием неведомой силы, и с гулко бьющимся сердцем, держа в руке то, за что, он уплатил сполна, подбежал к велосипеду. Рывком подняв его, он перекинул ногу через раму и, оттолкнувшись другой о землю, закрутил педали как одержимый.

Удаляясь, он не переставал, повторять одно и тоже, сначала громко, потом тише, пока не опустился до еле слышного тревожного шепота:

— Я заплатил! Я заплатил: я заплатил: я заплатил:

Джо встал, выкинул допитую пивную бутылку, швырнув ее в кусты возле парковки, а затем закрыл задние дверцы машины. И лишь на какой-то миг вступающей в свои права ночи, он показал свое истинное лицо: длинные седые волосы, доставали до земли, стелясь по ней как ядовитый плющ. Синяя джинсовая куртка и джинсы исчезли, а вместо них был серый плащ, старый и потрепанный. Поля плаща, волочась по земле, скрывали за собой его ноги. Кисти рук, выглядывающие из рукавов, были ссохшиеся, серые, покрытые черным струпьями, а кожа, обтягивающая кости выглядела как мембрана на крыльях летучих мышей. Он был так стар, что, скорее всего сам не знал, сколько ему лет. Но между тем, он снова стал тем Джо, который очень долго не будет покидать многих жителей этого городка, приходя к ним, тогда, когда день сменит ночь, а с неба выглянут звезды, словно сахарная пудра, посыпанная с верху рукой создателя, прокрадываясь к ним в теплые постели, где они мирно спят, тревожа их сон.

Джо открыл дверцу машины с водительской стороны и залез в кабину. Спустя секунду заработал двигатель — урча, как довольный котенок. Машина съехала со стоянки, и, не включая фар, двинулась вниз по улице, крадучись словно тень.

Внутри водительской кабины стоял запах сигаретного дыма и пива. Дым от сигарет был постоянным путником, впитавшись в оба сиденья и даже в плющевого попугая висящего под зеркалом заднего вида, не покидая кабину даже с раскрытыми настежь стеклами, а пролитое день назад пиво на пассажирское сиденье постепенно выветривалось. На пластмассовой приборной доске синим фломастером было выведено элегантным старинным подчерком: ЕСЛИ ТЫ ВЕРИШЬ В БОГА — ТЫ ВЕРИШЬ В МЕНЯ. Видавший виды аудио проигрыватель, торчавший из приборной доски, мочал.

На каждой кочке машина слегка подпрыгивала, и было слышно, как в кузове что-то громыхает и звякает.

Выехав за пределы города фургон, стал набирать скорость, из кабины послышались тяжелые ритмы музыки. Опавшая листва мимо, которой проносилась машина, встревожено вскакивала, и по-старчески кудахтала, на сорванца осмелившегося посягнуть на ее покой.

Фургон, несшийся на встречу ночи, вдруг замер, так словно запечатленный на фото снимке. Звук мотора и музыки еще слышались, но постепенно таяли, удаляясь, словно фургон продолжал свое движение, но уже не в этом мире, а параллельном, оставив после себя этот фрагмент, как старую отслужившую шкуру. Машина стала изменяться. Красная краска, начала обесцвечиваться, и сквозь те места, где она была, стало видно то, что было по другой борт машины. Покрышки колес пропали, оставив голые диски, и создалось впечатление, что машина парит в воздухе, словно на воздушной подушке. Стекла будто плавясь, искажали до неузнаваемости, лунный свет, который, отражаясь, извивался, словно белый змей. Потом когда от машины практически ничего не осталось — только неясный призрачный силуэт, надпись на боку выведенная белым баллончиком: ВОЗЛЮБИ ОТЦА НАШЕГО ГОСПОДА, мгновение паря в воздухе, словно прощальная улыбка чеширского кота, потускнела и пропала.