Фандом: Гарри Поттер. Школьного учителя сбила машина и, кажется, водитель бросил его умирать.
25 мин, 54 сек 3435
Джон был уверен, что птицы не могут так кричать. Не могут разевать до предела клюв — в жизни, не на экране, где постарались умелые руки художников. Не могут в кровь ломать себе лапы, не могут выворачивать крылья… но грязные перья летели в разные стороны, мелкие кости лезли из-под прорванной кожи, крылья скручивались как пергамент, и шея птицы изогнулась так, что несчастная чайка могла бы схватить себя за хвост… А Беллатрикс все кричала:
— Круцио! Круцио!
Она вопила так до тех пор, пока крики чайки не стали стоном — совсем человеческим, а потом не затихли. Чайка лежала на деревянном полу, скатанная в изломанный ком, покрытая кровью, и полные боли глаза ее покрывались пеленой. Джону показалось, что чайка плакала перед смертью.
Джон тоже плакал. От собственного бессилия и чувства вины, от того, что где-то он допустил ошибку, и бедная чайка поплатилась за это жизнью — жизнью, о которой никто не заплачет, потому что птицы не умеют оплакивать мертвых.
Но зато они умеют умирать точно так же, как люди, — с болью, страхом, надеждой на то, что все еще, может быть, обойдется.
Слезы жгли глаза, и вытереть их Джон не мог и не хотел. Беллатрикс подошла, отшвырнула ногой белый шар окровавленных перьев.
— Теперь ты понял, почему вы недостойны жить? Вы не владеете магией. Волшебством. Вы тоже умеете убивать, но вы не владеете магией. И вы завидовали нам, вы убивали нас.
Это были детские, глупые, жестокие доводы, так школьники иногда заявляют: «мы не будем с тобой дружить». У них нет никаких обоснований этому «не будем», кроме странного стадного чувства и иррационального желания, но Беллатрикс была здесь с ним одна. Джон хотел ей сказать, что люди не убивают друг друга из удовольствия. Что мучить животных — мерзко, что никакое заболевание не может быть оправданием тому, что она сейчас сделала, и никакой мифический Господин не похвалит ее за это. Но сказать он не мог, не мог даже разомкнуть плотно сжатых губ, и потому просто подумал — а как Беллатрикс это сделала, но ответа, конечно же, не нашел.
Электричество? А что тогда с ним? Какой-то нервнопаралитический газ? Безумие…
— Я могу это сделать с чайкой, но почему-то никак не могу с тобой, — сказала Беллатрикс, и в голосе ее слышалось даже страдание. — Мне нравится смотреть, как они умирают от боли, но я почему-то никак не могу применить Круциатус к тебе. Никак.
Она села рядом на пол и по-детски задумалась, надув губы и наморщив лоб. Прямые волосы ее разлохматились, будто наэлектризованные.
— Возможно, в глубине души я боюсь, что Непростительное отследят, — поделилась она. — Я столько раз тренировалась на птицах и знаю, что они Департамент магического правопорядка никак не заботят. А магглы… не знаю. Хотя до сих пор же никто не пришел?
Джон давился словами, и Беллатрикс снисходительно посмотрела на него.
— Что-то хочешь сказать? Глупый маггл. Еще и ревешь.
Джон не искал ответа происходящему. Он знал, что не может ничего объяснить, как и знал, что, возможно, это могут сделать другие: психиатры, физики, химики, кто угодно. В древности люди считали грозу гневом богов и все равно не нашли бы ни грозе, ни собственному страху других объяснений.
Он просто хотел сейчас спрятаться от этой грозы и не мог.
Чайка умерла. Она не справилась с тем, с чем легко справился он сам, — с болью. Чайке было больно, но ему, Джону, нет, и он, глядя на Беллатрикс сквозь слезную пелену, пытался понять: в чем причина. Ей нравится смотреть, как они умирают, сказала Беллатрикс, но она не может справиться с ним. Почему? Круциатус, Круцио. Crux, крест. Распятие… смерть. Смерть через муки? Боль?
Ей надо, чтобы он испытывал боль?
— Фините Инкантатем.
Сейчас она снова скажет: «Круцио», решил Джон, и если у нее начнет получаться, он должен сделать вид, что ему не больно.
— Я скажу Господину, что я могу, — пообещала она, — что я достойна быть рядом с ним. Твоя смерть будет доказывать это. Гордись, глупое ничтожество, твоя никчемная жизнь даст Темному Господину лучшего слугу, которого он только может найти среди волшебников. — Она выразительно, как плохая актриса на сцене, засмеялась. Джону почему-то тоже стало смешно — дурной текст, дурная роль, дурная какая-то сама пьеса… — Круцио!
В следующие несколько минут Джон лишь хотел, чтобы сарайчик устоял от внезапной вспышки того, названия чему он не знал. Он мог бы решить, что это землетрясение, но на Островах не бывает землетрясений. Да и земля молчала, зато хлипкие стены раскачивались и трещали, и крыша подскакивала, как на кастрюле с кипящим варом, и ветер, неизвестно откуда взявшийся, метался как сумасшедший от стены к стене. А Джон всего лишь подскочил — теперь подпрыгнули только ноги, дюйма на три, а сам он опять потерял способность двигаться: все, что ему удалось, это отвернуть от сыпавшихся со всех сторон щепок голову и кое-как закрыть лицо руками.
Потом все затихло. Беллатрикс опустила руку, в которой сжимала свой странный смертоносный фонарик, обиженно закусила губы — Джон был уверен, чтобы не расплакаться.
— Круцио! Круцио!
Она вопила так до тех пор, пока крики чайки не стали стоном — совсем человеческим, а потом не затихли. Чайка лежала на деревянном полу, скатанная в изломанный ком, покрытая кровью, и полные боли глаза ее покрывались пеленой. Джону показалось, что чайка плакала перед смертью.
Джон тоже плакал. От собственного бессилия и чувства вины, от того, что где-то он допустил ошибку, и бедная чайка поплатилась за это жизнью — жизнью, о которой никто не заплачет, потому что птицы не умеют оплакивать мертвых.
Но зато они умеют умирать точно так же, как люди, — с болью, страхом, надеждой на то, что все еще, может быть, обойдется.
Слезы жгли глаза, и вытереть их Джон не мог и не хотел. Беллатрикс подошла, отшвырнула ногой белый шар окровавленных перьев.
— Теперь ты понял, почему вы недостойны жить? Вы не владеете магией. Волшебством. Вы тоже умеете убивать, но вы не владеете магией. И вы завидовали нам, вы убивали нас.
Это были детские, глупые, жестокие доводы, так школьники иногда заявляют: «мы не будем с тобой дружить». У них нет никаких обоснований этому «не будем», кроме странного стадного чувства и иррационального желания, но Беллатрикс была здесь с ним одна. Джон хотел ей сказать, что люди не убивают друг друга из удовольствия. Что мучить животных — мерзко, что никакое заболевание не может быть оправданием тому, что она сейчас сделала, и никакой мифический Господин не похвалит ее за это. Но сказать он не мог, не мог даже разомкнуть плотно сжатых губ, и потому просто подумал — а как Беллатрикс это сделала, но ответа, конечно же, не нашел.
Электричество? А что тогда с ним? Какой-то нервнопаралитический газ? Безумие…
— Я могу это сделать с чайкой, но почему-то никак не могу с тобой, — сказала Беллатрикс, и в голосе ее слышалось даже страдание. — Мне нравится смотреть, как они умирают от боли, но я почему-то никак не могу применить Круциатус к тебе. Никак.
Она села рядом на пол и по-детски задумалась, надув губы и наморщив лоб. Прямые волосы ее разлохматились, будто наэлектризованные.
— Возможно, в глубине души я боюсь, что Непростительное отследят, — поделилась она. — Я столько раз тренировалась на птицах и знаю, что они Департамент магического правопорядка никак не заботят. А магглы… не знаю. Хотя до сих пор же никто не пришел?
Джон давился словами, и Беллатрикс снисходительно посмотрела на него.
— Что-то хочешь сказать? Глупый маггл. Еще и ревешь.
Джон не искал ответа происходящему. Он знал, что не может ничего объяснить, как и знал, что, возможно, это могут сделать другие: психиатры, физики, химики, кто угодно. В древности люди считали грозу гневом богов и все равно не нашли бы ни грозе, ни собственному страху других объяснений.
Он просто хотел сейчас спрятаться от этой грозы и не мог.
Чайка умерла. Она не справилась с тем, с чем легко справился он сам, — с болью. Чайке было больно, но ему, Джону, нет, и он, глядя на Беллатрикс сквозь слезную пелену, пытался понять: в чем причина. Ей нравится смотреть, как они умирают, сказала Беллатрикс, но она не может справиться с ним. Почему? Круциатус, Круцио. Crux, крест. Распятие… смерть. Смерть через муки? Боль?
Ей надо, чтобы он испытывал боль?
— Фините Инкантатем.
Сейчас она снова скажет: «Круцио», решил Джон, и если у нее начнет получаться, он должен сделать вид, что ему не больно.
— Я скажу Господину, что я могу, — пообещала она, — что я достойна быть рядом с ним. Твоя смерть будет доказывать это. Гордись, глупое ничтожество, твоя никчемная жизнь даст Темному Господину лучшего слугу, которого он только может найти среди волшебников. — Она выразительно, как плохая актриса на сцене, засмеялась. Джону почему-то тоже стало смешно — дурной текст, дурная роль, дурная какая-то сама пьеса… — Круцио!
В следующие несколько минут Джон лишь хотел, чтобы сарайчик устоял от внезапной вспышки того, названия чему он не знал. Он мог бы решить, что это землетрясение, но на Островах не бывает землетрясений. Да и земля молчала, зато хлипкие стены раскачивались и трещали, и крыша подскакивала, как на кастрюле с кипящим варом, и ветер, неизвестно откуда взявшийся, метался как сумасшедший от стены к стене. А Джон всего лишь подскочил — теперь подпрыгнули только ноги, дюйма на три, а сам он опять потерял способность двигаться: все, что ему удалось, это отвернуть от сыпавшихся со всех сторон щепок голову и кое-как закрыть лицо руками.
Потом все затихло. Беллатрикс опустила руку, в которой сжимала свой странный смертоносный фонарик, обиженно закусила губы — Джон был уверен, чтобы не расплакаться.
Страница 5 из 7
