Фандом: Гарри Поттер. Что делать, если ты один на свете, а враг грозит уничтожить самое дорогое, что у тебя есть? Если знаешь, что никто, кроме тебя не в силах ему помешать? И если сама судьба встает против тебя? Можно поспорить с судьбой…
20 мин, 18 сек 19372
Этот человек слишком хорошо известен. Половина волшебного мира произносит его имя с ненавистью, другая половина — со страхом. На его совести предательство и смерть лучших друзей и убийство тринадцати человек. Эту вину он пожизненно будет искупать в стенах Азкабана. Его кошмары должны быть самыми жуткими в этой тюрьме.
Почувствовав присутствие стража, он поднимает голову. Бледное изможденное лицо. Заострившиеся черты лица. И твердый взгляд, наполненный страданием и… силой. Той силой, которую дает внутренняя уверенность в себе. Или невиновность.
У Сириуса Блэка поразительно живые глаза.
Уже вечер. Сегодняшний день тянулся, как лекция по истории магии, которую читал Бинс еще в незапамятные школьные времена. Интересно, он все еще преподает в Хогвартсе? С ума сойти, школьный учитель — привидение. Как, интересно, он эссе проверял, если не мог перо удержать? Хотя, ерунда все это. Может, его давным-давно уволили, да и стоит ли о нем думать?
А память упрямо возвращает в те годы, когда четверо беззаботных школьников вовсю безобразничали на лекциях Биннса. Венцом их карьеры была попытка окрасить призрачного профессора в нежно-фиолетовый. Вот только не повезло: в последний момент в класс вошла МакГонагалл, так что весь заряд заклятия достался ей. Как она орала… Ну что же, ее можно понять: декан Гриффиндора с фиолетовой физиономией смотрелась и впрямь странно. Мда…
Тогда они с Джеймсом месяц отрабатывали у Филча. Именно на одной из тех отработок Сохатый признался ему, что неравнодушен к Эванс. Он тогда только усмехнулся: об этом знала вся школа. Начиная с их первого курса. Но доверие друга по-настоящему грело душу. Тогда они поклялись всегда и во всем доверять друг другу и ничего не скрывать друг от друга.
Сохатый… да если бы он знал, чем обернется это доверие для его друга! Если бы только на секунду допустил мысль о том, во что может вылиться его идиотский совет по смене Хранителя! Если бы дал себе хоть минуту подумать о том, какова сущность Питера, выраженная в анимагической форме…
Их всегда было двое. Ремус и Питер присоединились уже потом. И всегда стояли особняком: Ремус, слишком тихий, будто искупающий свою волчью ипостась, и Питер, с его бурными восторгами и преклонением перед каждым шагом талантливых друзей.
И когда стало известно, что предатель — кто-то из их четверки, спаянной совместными школьными приключениями и общей тайной, они ни на секунду усомнились друг в друге. Их было двое и они верили друг другу. И чувствовали — нет, не интуиция, что-то на уровне звериного чутья — предатель кто-то из двоих оставшихся. Питер или Ремус? Питер или Ремус?
Тогда было больно. И решать было тяжело — и ему и Джеймсу. Четверка Мародеров решила вновь собраться вместе, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию… но так и не собралась.
Втроем долго ждали Ремуса. И, наконец — мучительно тяжелый ответ на невысказанный вопрос: патронус-волк: «Прости, не смогу прийти». И невеселая улыбка Джеймса: «Ну что же, Бродяга»…
«Подожди».
Как он потом возненавидит себя за это! Каждое слово, сказанное тогда, врезалось в память, будто выжженное каленым железом. Они и доныне звучат в нем далеким эхом страшной ошибки…
«Подожди, Сохатый. Я — слишком просто. Он же знает о нас все. И если вдруг… Короче, скажем всем, что Хранитель — я».
«А кто же?» — Джеймс понимает его с полуслова.
«Питер».
Задуматься бы тогда, что значит радость, мелькнувшая на крысиной мордочке вместо ожидаемого страха. И поразительно легко данное согласие не говорить никому, особенно Ремусу.
И Джеймс не усомнился. Питер — он же друг, он не предаст. Только искренне переживал: «Хвост, тебя бы спрятать, ты же в опасности из-за меня»…
Слишком тяжело вспоминать. Почти двенадцать лет прошло, а друг, как живой стоит перед глазами: вечно взлохмаченные волосы, честный и открытый взгляд карих глаз. И тихое: «Спасибо вам за нас с Лили. И за Гарри».
Хочется кататься по каменному полу, завывая от тоски и безнадежности. Хочется забиться в дальний угол камеры и не шевелиться. Хочется просто умереть, чтобы больше никогда не видеть в кошмарных снах маленький разрушенный коттедж на окраине Годриковой впадины и мертвые лица друзей.
И все же он встает и начинает шагать. Так легче, чем лежа или сидя. Собственные шаги создают иллюзию деятельности, это помогает успокоиться. Мысли перестают нестись вскачь, как стадо кентавров, они шествуют неторопливо, соединяясь в цепочки, выстраивая стену вокруг самых болезненных воспоминаний. Он неосмотрительно позволил этой стене рухнуть при приближении дементора. Больше он такой глупости не совершит. Не хватало еще снова скатиться в безумие, владевшее им каких-то две недели назад. Жутко вспомнить, каково было тогда выбираться.
Восстановив мысленный блок, он позволил себе расслабиться. Сев прямо на пол, он уставился на противоположную стену, на которой медленно гас последний отблеск вечерней зари. Маленькое розовое пятнышко вызывало странные ассоциации.
Почувствовав присутствие стража, он поднимает голову. Бледное изможденное лицо. Заострившиеся черты лица. И твердый взгляд, наполненный страданием и… силой. Той силой, которую дает внутренняя уверенность в себе. Или невиновность.
У Сириуса Блэка поразительно живые глаза.
Уже вечер. Сегодняшний день тянулся, как лекция по истории магии, которую читал Бинс еще в незапамятные школьные времена. Интересно, он все еще преподает в Хогвартсе? С ума сойти, школьный учитель — привидение. Как, интересно, он эссе проверял, если не мог перо удержать? Хотя, ерунда все это. Может, его давным-давно уволили, да и стоит ли о нем думать?
А память упрямо возвращает в те годы, когда четверо беззаботных школьников вовсю безобразничали на лекциях Биннса. Венцом их карьеры была попытка окрасить призрачного профессора в нежно-фиолетовый. Вот только не повезло: в последний момент в класс вошла МакГонагалл, так что весь заряд заклятия достался ей. Как она орала… Ну что же, ее можно понять: декан Гриффиндора с фиолетовой физиономией смотрелась и впрямь странно. Мда…
Тогда они с Джеймсом месяц отрабатывали у Филча. Именно на одной из тех отработок Сохатый признался ему, что неравнодушен к Эванс. Он тогда только усмехнулся: об этом знала вся школа. Начиная с их первого курса. Но доверие друга по-настоящему грело душу. Тогда они поклялись всегда и во всем доверять друг другу и ничего не скрывать друг от друга.
Сохатый… да если бы он знал, чем обернется это доверие для его друга! Если бы только на секунду допустил мысль о том, во что может вылиться его идиотский совет по смене Хранителя! Если бы дал себе хоть минуту подумать о том, какова сущность Питера, выраженная в анимагической форме…
Их всегда было двое. Ремус и Питер присоединились уже потом. И всегда стояли особняком: Ремус, слишком тихий, будто искупающий свою волчью ипостась, и Питер, с его бурными восторгами и преклонением перед каждым шагом талантливых друзей.
И когда стало известно, что предатель — кто-то из их четверки, спаянной совместными школьными приключениями и общей тайной, они ни на секунду усомнились друг в друге. Их было двое и они верили друг другу. И чувствовали — нет, не интуиция, что-то на уровне звериного чутья — предатель кто-то из двоих оставшихся. Питер или Ремус? Питер или Ремус?
Тогда было больно. И решать было тяжело — и ему и Джеймсу. Четверка Мародеров решила вновь собраться вместе, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию… но так и не собралась.
Втроем долго ждали Ремуса. И, наконец — мучительно тяжелый ответ на невысказанный вопрос: патронус-волк: «Прости, не смогу прийти». И невеселая улыбка Джеймса: «Ну что же, Бродяга»…
«Подожди».
Как он потом возненавидит себя за это! Каждое слово, сказанное тогда, врезалось в память, будто выжженное каленым железом. Они и доныне звучат в нем далеким эхом страшной ошибки…
«Подожди, Сохатый. Я — слишком просто. Он же знает о нас все. И если вдруг… Короче, скажем всем, что Хранитель — я».
«А кто же?» — Джеймс понимает его с полуслова.
«Питер».
Задуматься бы тогда, что значит радость, мелькнувшая на крысиной мордочке вместо ожидаемого страха. И поразительно легко данное согласие не говорить никому, особенно Ремусу.
И Джеймс не усомнился. Питер — он же друг, он не предаст. Только искренне переживал: «Хвост, тебя бы спрятать, ты же в опасности из-за меня»…
Слишком тяжело вспоминать. Почти двенадцать лет прошло, а друг, как живой стоит перед глазами: вечно взлохмаченные волосы, честный и открытый взгляд карих глаз. И тихое: «Спасибо вам за нас с Лили. И за Гарри».
Хочется кататься по каменному полу, завывая от тоски и безнадежности. Хочется забиться в дальний угол камеры и не шевелиться. Хочется просто умереть, чтобы больше никогда не видеть в кошмарных снах маленький разрушенный коттедж на окраине Годриковой впадины и мертвые лица друзей.
И все же он встает и начинает шагать. Так легче, чем лежа или сидя. Собственные шаги создают иллюзию деятельности, это помогает успокоиться. Мысли перестают нестись вскачь, как стадо кентавров, они шествуют неторопливо, соединяясь в цепочки, выстраивая стену вокруг самых болезненных воспоминаний. Он неосмотрительно позволил этой стене рухнуть при приближении дементора. Больше он такой глупости не совершит. Не хватало еще снова скатиться в безумие, владевшее им каких-то две недели назад. Жутко вспомнить, каково было тогда выбираться.
Восстановив мысленный блок, он позволил себе расслабиться. Сев прямо на пол, он уставился на противоположную стену, на которой медленно гас последний отблеск вечерней зари. Маленькое розовое пятнышко вызывало странные ассоциации.
Страница 2 из 6
