Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
270 мин, 22 сек 15454
Он толкается членом в кулак — Гейб смотрит на выступающие между пальцами капли смазки и не понимает, не помнит, в какой момент успевает завестись так, что его начинает трясти.
— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает он, чтобы хоть немного отвлечься от странных желаний.
Ему никогда в жизни не хотелось сделать кому-нибудь минет, а сейчас хочется. Или развернуться и подставиться, или помочь, или все одновременно. Мята с лимоном и зеленым чаем туманят голову похлеще выпитого на вечеринке алкоголя. Гейб облизывается, слушает чужой стон, самый первый и еще пока тихий.
Откуда-то он знает, что если подождать немного, то Джек будет рычать и кричать.
Он обязательно это услышит, но не здесь. Здесь слишком много людей. Облезут.
— О тебе, — отзывается Джек и закусывает губу. — О том, как ты будешь выглядеть, если трахнуть тебя пальцами. Долго и медленно трахать, пока ты не начнешь просить. Как в тебе будет горячо и узко, и…
— Боже, заткнись! — рявкает Гейб. Потому что еще пара предложений — и мечты Джека станут реальностью прямо тут.
Расстегнуть шорты — секунда, придвинуться к Джеку и усесться на него — вторая, обхватить его за шею и поцеловать — третья, а на четвертой становится плевать на весь мир.
Джек садится ровно, ловит Гейба под затылок, переплетает его пальцы со своими, чтобы можно было обхватить оба члена, целует — жадно трахает языком рот, — гладит по спине, не переставая дрочить им обоим. И в какой-то момент добирается до задницы.
Там так мокро, что смазка хлюпает и стекает между ягодиц, ее непривычно много, но Гейб забывает об этом, как только пальцы Джека касаются кожи чуть выше пульсирующей дырки. Этого мало, и Гейб приподнимается, чтобы они скользнули ниже, подается назад, чтобы насадиться на них, но у Джека свои правила игры, и следует он им с маниакальной настойчивостью.
Руки на членах все еще двигаются, быстрее, чем до этого, Джек все еще целует его так, словно трахает, но пальцы на заднице лишь дразнят, едва касаются, исчезают и появляются снова, немного проникают внутрь, чтобы через мгновение опять выскользнуть.
Гейб скулит ему в рот и жмурится, теряется в волнах новых, странных, более чем приятных ощущений, растекающихся по всему телу, дышит урывками — мята, лимон, зеленый чай, — когда получается на секунду отстраниться, прижимается к Джеку, к его коже, влажной даже сквозь футболку, почти плачет, так ему хорошо.
Лучше становится через мгновение, и Гейб не сразу понимает, что в его заднице все же оказались пальцы, два, до упора — непривычно, слишком много, и…
Его чуть не сгибает пополам от первой волны оргазма, хлынувшего откуда-то из живота во все стороны. Он бы упал, но Джек как-то ухитряется его держать и глушить поцелуем жалобные стоны.
Не получается, конечно, Гейб слышит собственный скулеж — и чужие голоса за спиной, — но ему наплевать. Прямо сейчас наплевать на все.
Его трясет, он утыкается лицом Джеку в плечо, вцепляется зубами, чтобы не кричать от подкатившей второй волны, еще более яркой и острой, почти жуткой и абсолютно невыносимой. Возможно, от того, что Джек кончает тоже, хрипло выстонав его имя.
Тихое хриплое «Ге-е-ейб» ставит в сегодняшнем дне жирную и красивую точку, они валятся обратно на шезлонг, Гейб наконец-то разжимает зубы, расслабляется, поворачивает голову и думает, что неплохо было бы сейчас умереть, настолько все идеально.
Джек гладит его по спине и затылку, целует, куда дотягивается, мелко дрожит, улыбается, облизывается, тяжело дышит — и кажется совершенно открытым и беззащитным.
— Я же говорил, что омега — это мексиканец, не блондин! — ржет кто-то где-то сзади.
— Козлы, — вздыхает Джек, тянется за чем-то в сторону и замахивается.
Говоривший ойкает и, судя по звукам, падает с лестницы.
Гейбу ни одной секунды не стыдно.
После такого стыдно просто не может быть. Все слишком правильно, чтобы испытывать какие-нибудь отрицательные эмоции.
Шевелиться лень. Даже дышать лень и моргать, но и спать нельзя.
Джек снова гладит его по затылку и целует:
— Все хорошо?
— Угу.
Отвечать тоже лень. Откуда-то с лестницы в них прилетает пачка влажных салфеток — надо же, какой заботливый кто-то там ходит, — Гейб видит ее краем глаза, но и подбирать ее лень. Надо бы вытереться, они оба в смазке и двойной порции спермы, и после пробуждения будет очень неприятно.
Надо, но лень.
И Гейб, зевнув, закрывает глаза.
Гейб просыпается на рассвете и мерзнет всеми не прижатыми к Джеку местами.
Он пытается уснуть снова, но быстро понимает, что без шансов: одного, даже большого Джека явно не хватает, чтобы его согреть, так что, поворочавшись пару минут, Гейб поднимается, потягивается и оглушительно зевает.
— М-м-м? — сонно мычит Джек, садится и ошалело хлопает глазами. — Чего ты вскочил?
— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает он, чтобы хоть немного отвлечься от странных желаний.
Ему никогда в жизни не хотелось сделать кому-нибудь минет, а сейчас хочется. Или развернуться и подставиться, или помочь, или все одновременно. Мята с лимоном и зеленым чаем туманят голову похлеще выпитого на вечеринке алкоголя. Гейб облизывается, слушает чужой стон, самый первый и еще пока тихий.
Откуда-то он знает, что если подождать немного, то Джек будет рычать и кричать.
Он обязательно это услышит, но не здесь. Здесь слишком много людей. Облезут.
— О тебе, — отзывается Джек и закусывает губу. — О том, как ты будешь выглядеть, если трахнуть тебя пальцами. Долго и медленно трахать, пока ты не начнешь просить. Как в тебе будет горячо и узко, и…
— Боже, заткнись! — рявкает Гейб. Потому что еще пара предложений — и мечты Джека станут реальностью прямо тут.
Расстегнуть шорты — секунда, придвинуться к Джеку и усесться на него — вторая, обхватить его за шею и поцеловать — третья, а на четвертой становится плевать на весь мир.
Джек садится ровно, ловит Гейба под затылок, переплетает его пальцы со своими, чтобы можно было обхватить оба члена, целует — жадно трахает языком рот, — гладит по спине, не переставая дрочить им обоим. И в какой-то момент добирается до задницы.
Там так мокро, что смазка хлюпает и стекает между ягодиц, ее непривычно много, но Гейб забывает об этом, как только пальцы Джека касаются кожи чуть выше пульсирующей дырки. Этого мало, и Гейб приподнимается, чтобы они скользнули ниже, подается назад, чтобы насадиться на них, но у Джека свои правила игры, и следует он им с маниакальной настойчивостью.
Руки на членах все еще двигаются, быстрее, чем до этого, Джек все еще целует его так, словно трахает, но пальцы на заднице лишь дразнят, едва касаются, исчезают и появляются снова, немного проникают внутрь, чтобы через мгновение опять выскользнуть.
Гейб скулит ему в рот и жмурится, теряется в волнах новых, странных, более чем приятных ощущений, растекающихся по всему телу, дышит урывками — мята, лимон, зеленый чай, — когда получается на секунду отстраниться, прижимается к Джеку, к его коже, влажной даже сквозь футболку, почти плачет, так ему хорошо.
Лучше становится через мгновение, и Гейб не сразу понимает, что в его заднице все же оказались пальцы, два, до упора — непривычно, слишком много, и…
Его чуть не сгибает пополам от первой волны оргазма, хлынувшего откуда-то из живота во все стороны. Он бы упал, но Джек как-то ухитряется его держать и глушить поцелуем жалобные стоны.
Не получается, конечно, Гейб слышит собственный скулеж — и чужие голоса за спиной, — но ему наплевать. Прямо сейчас наплевать на все.
Его трясет, он утыкается лицом Джеку в плечо, вцепляется зубами, чтобы не кричать от подкатившей второй волны, еще более яркой и острой, почти жуткой и абсолютно невыносимой. Возможно, от того, что Джек кончает тоже, хрипло выстонав его имя.
Тихое хриплое «Ге-е-ейб» ставит в сегодняшнем дне жирную и красивую точку, они валятся обратно на шезлонг, Гейб наконец-то разжимает зубы, расслабляется, поворачивает голову и думает, что неплохо было бы сейчас умереть, настолько все идеально.
Джек гладит его по спине и затылку, целует, куда дотягивается, мелко дрожит, улыбается, облизывается, тяжело дышит — и кажется совершенно открытым и беззащитным.
— Я же говорил, что омега — это мексиканец, не блондин! — ржет кто-то где-то сзади.
— Козлы, — вздыхает Джек, тянется за чем-то в сторону и замахивается.
Говоривший ойкает и, судя по звукам, падает с лестницы.
Гейбу ни одной секунды не стыдно.
После такого стыдно просто не может быть. Все слишком правильно, чтобы испытывать какие-нибудь отрицательные эмоции.
Шевелиться лень. Даже дышать лень и моргать, но и спать нельзя.
Джек снова гладит его по затылку и целует:
— Все хорошо?
— Угу.
Отвечать тоже лень. Откуда-то с лестницы в них прилетает пачка влажных салфеток — надо же, какой заботливый кто-то там ходит, — Гейб видит ее краем глаза, но и подбирать ее лень. Надо бы вытереться, они оба в смазке и двойной порции спермы, и после пробуждения будет очень неприятно.
Надо, но лень.
И Гейб, зевнув, закрывает глаза.
Три…
У альф есть как минимум два крупных преимущества: они теплые и большие.Гейб просыпается на рассвете и мерзнет всеми не прижатыми к Джеку местами.
Он пытается уснуть снова, но быстро понимает, что без шансов: одного, даже большого Джека явно не хватает, чтобы его согреть, так что, поворочавшись пару минут, Гейб поднимается, потягивается и оглушительно зевает.
— М-м-м? — сонно мычит Джек, садится и ошалело хлопает глазами. — Чего ты вскочил?
Страница 22 из 70
