Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
270 мин, 22 сек 15440
Пейзажи за окном становятся совсем скучными, а молчание — слишком тяжелым, и Гейб сползает на сиденье пониже, натягивает козырек кепки на лицо и закрывает глаза.
Он накручивает себя и сам это прекрасно понимает. Чего он не понимает, так это того, почему Джек его слушается. И почему они едут по оживленной автомагистрали, а не по какой-нибудь глухой и пустой дороге, на которой можно в любой момент съехать на обочину, припарковаться и заняться, хм, предъявлением прав.
Зачем Джек притворяется, что он нормальный, обычный человек? Гейб все равно ему не верит и никогда не поверит, потому что знает, какой он на самом деле.
Или не знает?
Да нет, глупости. Знает, конечно.
Джек рядом с ним тихонько вздыхает, но ничего не говорит. Ну да, Гейб же сам просил его заткнуться. Хотел еще добавить, что навсегда, но почему-то вспомнил слова Станислава и не стал.
Поспать бы, но где-то через час они должны добраться до отеля, а там ужин и кровать, так что нет смысла дрыхнуть в машине. Гейбу скучно, ноутбук в багажнике в сумке, радио играет какую-то хрень, и Джек молчит.
О чем им, собственно, разговаривать? О работе, что ли? Больше ничего общего у них все равно нет, и Гейб лучше просто сделает вид, что его тут нет.
Он ровно и медленно дышит, притворяясь, что все же уснул, потому что вдруг Джек сотворит какую-нибудь глупость.
Вместо Джека глупости творит собственное тело Гейба. Он вдруг начинает чувствовать запах, которого раньше не было в чистом кондиционированном воздухе машины.
Мята, зеленый чай и лимон — так для Гейба всегда пахли лето и свобода.
Гейб втягивает эту смесь ароматов в легкие, как можно глубже, почти всхлипывая от действия чего-то странного, текущего теперь по венам вместо крови. Горячего, тягучего, сладкого, невыносимого. Это не возбуждение, уж с ним-то Гейб прекрасно знаком, но что-то похожее.
Что-то… нужное?
Важное?
Знакомое?
Гейбу отчаянно хочется, чтобы его потрогали. Обняли, прижали к себе, чтобы окунуться в запах полностью, пропитаться им, завернуться в него, словно он как-то выражается физически.
И не хочется одновременно. Он помнит, что нельзя, сопротивляется накатывающему наваждению, заставляет себя вспомнить все виденное в новостях и передачах об омегах. Быть омегой стыдно, это нужно скрывать, и Джек, если Гейб хотя бы один раз ему что-нибудь позволит, получит его в свою полную собственность. Им даже не нужно жениться: омега принадлежит альфе с потрохами, пусть не по закону, но в глазах окружающих. Полиция даже не принимает заявления от омег, с ними можно делать все, что угодно. Гейб не хочет для себя жизни в рабстве — и не хочет сбегать, у него, в конце концов, работа, команда, люди, которые в него верят.
Машина останавливается так резко, что Гейба швырнуло бы вперед, если бы не ремень.
Дверь открывается и закрывается с диким грохотом, запах исчезает, уходит вместе с носителем, и с ним же исчезает наваждение, словно его выключили.
Гейб садится ровно, поднимает козырек, с недоумением оглядывается и видит Джека далеко впереди, возле перил, отгораживающих какую-то пропасть, что ли.
Из машины его вышвыривает ужасом, потому что от Джека тянет чем-то невнятным, но однозначно нездоровым.
Гейб даже бежит к нему, но быстро понимает, что Джек просто стоит.
Вцепившись в металлическую трубку заборчика, наклонившись и опустив голову между плеч.
По его футболке расползаются темные пятна пота, Джека колотит так, что у него должны отчаянно стучать зубы, и выглядит он даже с такого ракурса хреново. Гейб останавливается, не дойдя до него пару шагов, и не знает, что сказать.
Вместо него говорит Джек:
— Я немного подышу и вернусь, поедем дальше, — хрипло, сорванно. Как будто его пытали.
Как будто ему больно.
И Гейбу бы убраться от него подальше, но вместо этого он спрашивает:
— Что с тобой?
Наверное, он сам знает ответ. Но все равно хочет его услышать. Джек дышит так, словно пытается не дышать и не может. Редко, рывками, выдыхая чуть ли не со стоном.
— Я… — он смеется почему-то, — в порядке. Мне просто нужна небольшая пауза. Я сейчас приду, ладно?
— Нет, — не соглашается Гейб. — Не ладно. Ответь, что с тобой. И посмотри на меня.
Он почему-то забывает, что на его слова Джека реагирует как на приказ. Это откровенно неприятно, если вспомнить, какой самоуверенной задницей Джек был еще буквально сегодня рано утром. Это бесит — то, как он послушно выпрямляется и разворачивается к Гейбу, как таращится ему куда-то в переносицу абсолютно безумными глазами, как коротко облизывается и начинает говорить:
— Я не могу находиться с тобой в одной машине. В одной комнате, наверное, тоже не смогу, потому что я хочу тебя хотя бы потрогать. Хоть один раз прикоснуться — и не могу, нельзя. Поэтому, пожалуйста, можно я постою тут немного, продышусь, и мы поедем дальше? Осталось всего двадцать километров, Гейб. Пожалуйста.
У него трясутся губы, совершенно белые на сером лице, у него темные жуткие глаза, на дне которых плещется настоящее безумие.
Он накручивает себя и сам это прекрасно понимает. Чего он не понимает, так это того, почему Джек его слушается. И почему они едут по оживленной автомагистрали, а не по какой-нибудь глухой и пустой дороге, на которой можно в любой момент съехать на обочину, припарковаться и заняться, хм, предъявлением прав.
Зачем Джек притворяется, что он нормальный, обычный человек? Гейб все равно ему не верит и никогда не поверит, потому что знает, какой он на самом деле.
Или не знает?
Да нет, глупости. Знает, конечно.
Джек рядом с ним тихонько вздыхает, но ничего не говорит. Ну да, Гейб же сам просил его заткнуться. Хотел еще добавить, что навсегда, но почему-то вспомнил слова Станислава и не стал.
Поспать бы, но где-то через час они должны добраться до отеля, а там ужин и кровать, так что нет смысла дрыхнуть в машине. Гейбу скучно, ноутбук в багажнике в сумке, радио играет какую-то хрень, и Джек молчит.
О чем им, собственно, разговаривать? О работе, что ли? Больше ничего общего у них все равно нет, и Гейб лучше просто сделает вид, что его тут нет.
Он ровно и медленно дышит, притворяясь, что все же уснул, потому что вдруг Джек сотворит какую-нибудь глупость.
Вместо Джека глупости творит собственное тело Гейба. Он вдруг начинает чувствовать запах, которого раньше не было в чистом кондиционированном воздухе машины.
Мята, зеленый чай и лимон — так для Гейба всегда пахли лето и свобода.
Гейб втягивает эту смесь ароматов в легкие, как можно глубже, почти всхлипывая от действия чего-то странного, текущего теперь по венам вместо крови. Горячего, тягучего, сладкого, невыносимого. Это не возбуждение, уж с ним-то Гейб прекрасно знаком, но что-то похожее.
Что-то… нужное?
Важное?
Знакомое?
Гейбу отчаянно хочется, чтобы его потрогали. Обняли, прижали к себе, чтобы окунуться в запах полностью, пропитаться им, завернуться в него, словно он как-то выражается физически.
И не хочется одновременно. Он помнит, что нельзя, сопротивляется накатывающему наваждению, заставляет себя вспомнить все виденное в новостях и передачах об омегах. Быть омегой стыдно, это нужно скрывать, и Джек, если Гейб хотя бы один раз ему что-нибудь позволит, получит его в свою полную собственность. Им даже не нужно жениться: омега принадлежит альфе с потрохами, пусть не по закону, но в глазах окружающих. Полиция даже не принимает заявления от омег, с ними можно делать все, что угодно. Гейб не хочет для себя жизни в рабстве — и не хочет сбегать, у него, в конце концов, работа, команда, люди, которые в него верят.
Машина останавливается так резко, что Гейба швырнуло бы вперед, если бы не ремень.
Дверь открывается и закрывается с диким грохотом, запах исчезает, уходит вместе с носителем, и с ним же исчезает наваждение, словно его выключили.
Гейб садится ровно, поднимает козырек, с недоумением оглядывается и видит Джека далеко впереди, возле перил, отгораживающих какую-то пропасть, что ли.
Из машины его вышвыривает ужасом, потому что от Джека тянет чем-то невнятным, но однозначно нездоровым.
Гейб даже бежит к нему, но быстро понимает, что Джек просто стоит.
Вцепившись в металлическую трубку заборчика, наклонившись и опустив голову между плеч.
По его футболке расползаются темные пятна пота, Джека колотит так, что у него должны отчаянно стучать зубы, и выглядит он даже с такого ракурса хреново. Гейб останавливается, не дойдя до него пару шагов, и не знает, что сказать.
Вместо него говорит Джек:
— Я немного подышу и вернусь, поедем дальше, — хрипло, сорванно. Как будто его пытали.
Как будто ему больно.
И Гейбу бы убраться от него подальше, но вместо этого он спрашивает:
— Что с тобой?
Наверное, он сам знает ответ. Но все равно хочет его услышать. Джек дышит так, словно пытается не дышать и не может. Редко, рывками, выдыхая чуть ли не со стоном.
— Я… — он смеется почему-то, — в порядке. Мне просто нужна небольшая пауза. Я сейчас приду, ладно?
— Нет, — не соглашается Гейб. — Не ладно. Ответь, что с тобой. И посмотри на меня.
Он почему-то забывает, что на его слова Джека реагирует как на приказ. Это откровенно неприятно, если вспомнить, какой самоуверенной задницей Джек был еще буквально сегодня рано утром. Это бесит — то, как он послушно выпрямляется и разворачивается к Гейбу, как таращится ему куда-то в переносицу абсолютно безумными глазами, как коротко облизывается и начинает говорить:
— Я не могу находиться с тобой в одной машине. В одной комнате, наверное, тоже не смогу, потому что я хочу тебя хотя бы потрогать. Хоть один раз прикоснуться — и не могу, нельзя. Поэтому, пожалуйста, можно я постою тут немного, продышусь, и мы поедем дальше? Осталось всего двадцать километров, Гейб. Пожалуйста.
У него трясутся губы, совершенно белые на сером лице, у него темные жуткие глаза, на дне которых плещется настоящее безумие.
Страница 9 из 70
