О самое бессильное и позорное время в жизни моего народа… Венедикт Ерофеев Время до открытия магазинов. Татьяна усмехнулась, вспомнив, откуда это…
6 мин, 22 сек 5483
Кто помнит в такую минуту про остальных, прошедших бесследно, несмотря на оставшуюся от одного из них дочь, и канувших в прошлое, в которое не канул только он — её мужчина.
У него тоже было много женщин, Татьяна безошибочно почувствовала это по его уверенным и точным движениям — когда после прогулки по городу, воспоминаний и долгих поцелуев на набережной широкой реки, холодной в эту пору года, тяжело несущей свои тёмно-синие воды к недалёкому морю, они прильнули друг к другу на узкой постели в мансардной комнате.
На круглом столике в тесной близости — здесь всё было близко, танина комната была маленькой и тесной — стояли два бокала, в одном из которых на дне остался кроваво-красный рубин недопитого вина.
И судорога прошла волной, вернулась, поднявшись, и снова хлынула к промежности, когда Таня, ощутив завершённую полноту акта любви, услышала в самом своём ухе так памятный ей выдох блаженства — и почувствовала на щеке упавшую капельку пота.
Упавшую с глубокой ямки над его верхней губой.
Он спросил о хозяйке квартиры. Она что-то ответила, задумавшись в этот момент о странном стечении умело выстроенных обстоятельств, в результате которых он никогда не встречался ни с хозяйкой этой мансарды, ни с, тем более, её экскурсантами.
Татьяна прямо спросила его — а если этого не делать?
Он встал, медленно достал папиросы, спички — посмотрел на неё, она отрицательно кивнула головой — закурил.
Долг.
Он должен.
Он не смотрел на Таню.
И поэтому трудно было понять, ей ли он говорил — или себе.
Он говорил, что он солдат. Что у него есть приказ. А ещё он говорил о том, что у него есть долг. Долг перед своим народом, долг перед своей страной, долг перед его погибшими товарищами. Которые не должны погибнуть напрасно. А выйдет, что они погибнут напрасно, если Победа не будет достигнута. Поэтому он должен сделать всё для Победы.
И тут он посмотрел на Таню.
Она поняла, что означает это 'всё'. И закрыла глаза.
Опять.
И на этот раз не получилось.
Татьяна лежала на постели, не поворачивая головы.
Хотя в первый раз — Татьяна прекрасно помнила это! — она перед самым выстрелом посмотрела на Женю.
Но никогда она не смотрела на него в этот момент во все другие разы.
И лишь в мгновение выстрела — или мгновением позже — она, задев столик с бокалами, судорожно выставила перед собой руку, словно защищаясь от летевшей пули.
Размножившей её голову, выплеснув наружу красный — смешанный с кровью — мозг.
И наступила тишина.
В которой ушёл Евгений, тщательно вытерев во всех возможных местах свои отпечатки пальцев и свернув ПББС со ствола пистолета.
В которой бесшумно схлопнулись створки Времени.
В которой чётко звучали слова хозяйки квартиры, рассказывающей очередной группе экскурсантов историю этой странной комнаты в мансарде Старого города, в которой каждый год, в один и тот же день начала осени, когда широкие воды недалеко протекающей в близкое море реки холодно-сини, на маленьком круглом столике — вплотную к кровати — разбивается бокал, до этого целый год стоявший целым, и на белой скатерти — словно брызги… Говорят — в этом месте своего рассказа хозяйка дома, который вернули её матери по реституции, всегда таинственно понижала голос — говорят, здесь в середине тридцатых годов прошлого века было совершено убийство очень красивой женщины. Убийца так и не был пойман.
У него тоже было много женщин, Татьяна безошибочно почувствовала это по его уверенным и точным движениям — когда после прогулки по городу, воспоминаний и долгих поцелуев на набережной широкой реки, холодной в эту пору года, тяжело несущей свои тёмно-синие воды к недалёкому морю, они прильнули друг к другу на узкой постели в мансардной комнате.
На круглом столике в тесной близости — здесь всё было близко, танина комната была маленькой и тесной — стояли два бокала, в одном из которых на дне остался кроваво-красный рубин недопитого вина.
И судорога прошла волной, вернулась, поднявшись, и снова хлынула к промежности, когда Таня, ощутив завершённую полноту акта любви, услышала в самом своём ухе так памятный ей выдох блаженства — и почувствовала на щеке упавшую капельку пота.
Упавшую с глубокой ямки над его верхней губой.
Он спросил о хозяйке квартиры. Она что-то ответила, задумавшись в этот момент о странном стечении умело выстроенных обстоятельств, в результате которых он никогда не встречался ни с хозяйкой этой мансарды, ни с, тем более, её экскурсантами.
Татьяна прямо спросила его — а если этого не делать?
Он встал, медленно достал папиросы, спички — посмотрел на неё, она отрицательно кивнула головой — закурил.
Долг.
Он должен.
Он не смотрел на Таню.
И поэтому трудно было понять, ей ли он говорил — или себе.
Он говорил, что он солдат. Что у него есть приказ. А ещё он говорил о том, что у него есть долг. Долг перед своим народом, долг перед своей страной, долг перед его погибшими товарищами. Которые не должны погибнуть напрасно. А выйдет, что они погибнут напрасно, если Победа не будет достигнута. Поэтому он должен сделать всё для Победы.
И тут он посмотрел на Таню.
Она поняла, что означает это 'всё'. И закрыла глаза.
Опять.
И на этот раз не получилось.
Татьяна лежала на постели, не поворачивая головы.
Хотя в первый раз — Татьяна прекрасно помнила это! — она перед самым выстрелом посмотрела на Женю.
Но никогда она не смотрела на него в этот момент во все другие разы.
И лишь в мгновение выстрела — или мгновением позже — она, задев столик с бокалами, судорожно выставила перед собой руку, словно защищаясь от летевшей пули.
Размножившей её голову, выплеснув наружу красный — смешанный с кровью — мозг.
И наступила тишина.
В которой ушёл Евгений, тщательно вытерев во всех возможных местах свои отпечатки пальцев и свернув ПББС со ствола пистолета.
В которой бесшумно схлопнулись створки Времени.
В которой чётко звучали слова хозяйки квартиры, рассказывающей очередной группе экскурсантов историю этой странной комнаты в мансарде Старого города, в которой каждый год, в один и тот же день начала осени, когда широкие воды недалеко протекающей в близкое море реки холодно-сини, на маленьком круглом столике — вплотную к кровати — разбивается бокал, до этого целый год стоявший целым, и на белой скатерти — словно брызги… Говорят — в этом месте своего рассказа хозяйка дома, который вернули её матери по реституции, всегда таинственно понижала голос — говорят, здесь в середине тридцатых годов прошлого века было совершено убийство очень красивой женщины. Убийца так и не был пойман.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 2 из 2
