Реанимация

— Ладно, на «ты», — согласился Лёха. — Вроде ты не особенно старый.

— Стараюсь.

— Давай уже, заказывай своих омаров с икрой.

— Я поел.

— Зачем?

— Ко мне брат приехал — он повар. Неудобно было.

— Это который?

— Костя, — Станислав Валерьевич хлопнул стакан минералки залпом — как водку.

— Не особо ладите?

— Не в этом дело. Долгая история.

— Ладно, валяй, я послушаю. Я тут уже таких историй наслушался.

— Он тоже человека сбил, — сказал Станислав Валерьевич. — Насмерть.

— Понятно, — Лёха уже не был рад, что ввязался.

— Виктор ему рассказал, что там у меня произошло, решил, будет полезно, если мы поговорим.

— Поговорили?

— Не особенно. Он пьяный был. Заснул на кухне.

— Я тоже у тебя на кухне заснул — там стулья удобные.

— Их Нина Валерьевна покупала. Давно еще, мы мелкие были.

— Ясно. И ты все равно сюда приехал?

— Ну а что мне там делать? Слушать, как он храпит?

— Мало ли, вдруг он руки на себя наложит.

— Спасибо, Леш, прям камень с души, — Станислав Валерьевич налил себе еще минералки и снова выпил ее залпом.

— Извини. Я просто зашиваюсь немного тут. С этой историей и вообще.

— Что, тяжело дается столица? — Станислав Валерьевич улыбнулся. С пониманием.

— Ой, да как же вы все меня затрахали! — воскликнул Лёха.

К ним обернулись из-за соседних столов. Лёха услышал, как в полной тишине щелкнул кнут, посмотрел на сцену и успел увидеть расползающуюся красную линию на спине у женщины.

— Ладно тебе, — ответил Станислав Валерьевич, — тут все друг друга затрахали. Меня вот прессуют семейную жизнь начать, Виктору на шею содержанки лезут, Костя каждый вечер матери отзванивается, что жив остался. Вика недавно рассказала, ей отец ультиматум поставил: замуж или без наследства. Двадцать первый век на дворе, а туда же. Говорит, давай свадьбу сыграем, мне квартиру, тебе счастливую Нину Валерьевну. А она в курсе — мать моя, в смысле. Знала оказывается все это время, а мне — ни слова. Я по бабам бегал, девочек к ней водил, а она — найди, говорит, себе кого-нибудь.

— Тебя-то хоть в постель не подкладывают, — усмехнулся Лёха.

— До тридцати тебя подкладывают в постель, Леш, после тридцати — к тебе, — сказал Станислав Валерьевич. — Круговорот секса в природе.

— Вы тут с ума посходили все в своей столице.

— Конечно, — Станислав Валерьевич засмеялся, — в провинции все с нимбами над головой. Пьете по черному, до другого руки не доходят. Не люблю эти разговоры, кому хуже. Всем хреново. Дальше-то что? Ходить по братьям, напиваться и засыпать на кухне?

— Не знаю, у меня братьев нет.

— Повезло. Наверное. Не знаю, если б у меня братьев не было, я бы может спился, а так то один свалится на голову, то другой — некогда. Нина Валерьевна точно иностранный шпион, держит нас на коротком поводке. Чуть кто сбился — подтягивает.

— Это из-за нее у тебя настроение такое?

— Какое?

— Не знаю, как называется. Когда сарказм из ушей лезет.

— Нет, это я по жизни такой.

— Притворяешься, значит, хорошо.

— Притворяюсь хорошо — это правда. Тебе бы поучиться, ты бы тут карьеру сделал.

— Меня на кассу поставят, — поделился Лёха, — Виктор Степаныч говорит, я математический гений.

— В институт-то не думал поступать, математический гений?

— Нет, — Лёха усмехнулся, — мне там нечего делать. Пить я уже умею, а умножать — много ума не надо.

— Хочешь тут закончить? — спросил Станислав Валерьевич, обводя взглядом клуб.

Лёха хотел ответить «нет», но сдержался. Срываться на человека, перед которым хотел извиниться, было совсем уж по-детски глупо. Поэтому он промолчал и задумался. Станислав Валерьевич представлял этот расклад самым плохим из возможных, а Лёха поймал себя на мысли, что ничего плохого не видит. В клуб люди приходят выпить, расслабиться, посмотреть на непонятную хрень на сцене, поговорить. Никто не бьет друг другу морды, никто не грубит, на чай ребятам дают щедро. Бывают шумные компании, но они бывают везде, и в метро, и на вокзалах, и даже в родном городе Лёхи на центральных улицах. Люди, как могут, отдыхают от жизни, где все всех затрахали.

— Кто знает, — Лёха дипломатично пожал плечами. — Может, хочу.

— Вот тут? — Станислав Валерьевич перемены в нем явно не заметил. — Каждый день смотреть на этих людей? Они же сюда все дерьмо тащат. Дома правильные, добрые, заботливые, а тут — вон, посмотри, аплодируют бабе с кнутом.

— Ты так говоришь, как будто, если жить с ними дома, где они правильные и добрые, получится лучше. Сам-то, небось, в своей больничке не такое видел. Я читал в интернете про морковки в заднице. Вот где кунсткамера.

— Кунсткамера? — Станислав Валерьевич засмеялся. — Наверное, кунсткамера и есть. Да, бывают и морковки. Бывает что похуже. Разное бывает. Но я им жизнь спасаю, а что они с этой жизнью сделают — это уже их дело.

— Ты прям этот, — Лёха захихикал, — умерший бог.

— Чего?! — Станислав Валерьевич уставился на него, как будто видел впервые. — Кунсткамера, умерший бог. Ты откуда слов-то таких набрался?