Рейхенбахские хроники. Дело мертвого рогоносца. 1888 год

Я закрыл глаза и сидел какое-то время, поглаживая обертку кончиками пальцев. Фразы, которые я слышал за день от пани и ее слуг, крутились у меня в голове. «Он сказал, что вернется утром», — бедная наивная дурочка. Экономка скромно взяла шоколадку… лакей — конфету с орехами… Довольно нагло лезть при хозяевах в самую середину коробки. Зато пани Вишневска поскромничала. «Пан так на меня смотрел, будто я у него изо рта эту конфету вынула». Он злился на экономку? Чушь.

Когда-то я говорил Майкрофту, что иногда ставлю себя на место преступника. Грей принес моей жене коробку. Я вижу, что он уже съел одну конфету, и нет еще одной — в обертке. Моя жена специально угостила Грея именно этой конфетой, чтобы он унес ее с собой…

Надо отдать должное Грею, он молчал, и когда пани Регина… кстати, Грей ни разу не назвал ее при мне по имени, ни сейчас, ни за глаза, надо же, какой скромник… так вот, когда пани Регина попыталась что-то сказать, он прервал ее шепотом, и дальше они молчали оба. Воспитанный, вежливый Грей, незаменимый секретарь и личная любимая игрушка моего брата… Мозаика сложилась, я открыл глаза и встрепенулся.

— Идемте к вам, мадам, — сказал я, вставая.

— Вы знаете, кто убил моего мужа? — спросила пани.

— Знаю, но доказать это будет очень трудно. Но идемте же.

Через минуту мы закрылись в будуаре, и выглядели, должно быть, довольно комично — заговорщики среди подушек и кружев.

— Ваш муж не так давно стал подозревать вас в измене, — начал я. — Люди, подобные ему, обычно большие ревнивцы. Пусть даже он и мало интересовался вами как женщиной, но считал, видимо, своей собственностью.

— Собственностью?! — неожиданно взвилась. — Да кто он такой? Моя семья в родстве с Замойскими и Радзивиллами!

— Тем не менее, дорогая пани. Вспомните тот вечер, когда мистер Грей принес конфеты. Когда вы угощали ими мужа, в коробке уже недоставало двух. Причем одной в обертке. Не нужно обладать выдающимся интеллектом, чтобы понять, кому и зачем вы подарили эту конфету. Ваш муж, якобы решив переменить перчатки, зашел к себе в кабинет и оставил вторую конфету в бумажке там. Возможно, положил ее в стол — это неважно. Важно то, что когда он вернулся, он был уже готов к осуществлению своего плана.

— Он знал… ну… книга… это была моя любимая сцена и книга открывалась на этом месте… он читал… дразнил меня… — пролепетала пани.

— Вот именно. Я более чем уверен, что он сделал следующее. Он начинил припрятанную конфету ядом и накануне рокового дня, — не удержался я от романтичного эпитета, — зашел в ваш будуар. В коробке конфет заметно поубавилось. Возможно, кстати, он тоже съел одну из конфет — не все же ореховые достались лакею? Он взял оставшуюся конфету в обертке и заменил ее на отравленную, безобидную унес к себе, съел, а бумажку бросил в камин.

Грей тихо охнул, и я повернулся к нему.

— Вот именно, Грей. Я с самого начала не мог понять главного — кто мог желать смерти пану Сокольскому, если не вы и не пани. Прислуга его почти не знала, экономка недолюбливала, но явно не ненавидела, да и выгоды ей никакой. Пан был, простите, мадам, не очень приятным человеком, но он никому в доме не мешал. Яд предназначался вам, Грей.

— Matka Boska'! — потрясенно прошептала пани Регина и перекрестилась.

Грей выглядел не менее потрясенным, но когда он заговорил, я мысленно ему зааплодировал.

— Вы же могли съесть ее! Господи, какое счастье, дорогая, что вы не любите шоколад! Этот… этот…

— Мы могли съесть ее пополам, как вы предложили, — прошептала пани.

Она не впала с истерику, но из глаз у нее вдруг покатились непритворные слезы. Все-таки бедняжка искренне любила нашего Казанову.

А Казанова почему-то растерялся — неужели так сложно утешить плачущую женщину?

— Дорогая пани Регина, — я решительно оттеснил Грея с канапе, сел рядом с дамой и взял ее за руку. — Теперь мы знаем правду, но для того, чтобы судья поверил в преступные намерения покойного, он должен видеть в нем подлеца. Инспектору придется повозиться, чтобы найти что-то компрометирующее на вашего мужа — пока что в глазах полиции он честный обыватель. Я, конечно, приложу все усилия, чтобы обелить ваше имя, если Лестрейд поймет, что именно вы принесли отравленную конфету мужу, но, боюсь, вам придется уехать в Варшаву. И как можно скорее!

— Я не оставлю Алана! — воскликнула пани.

— Придется. И представьте себе: вас ведь могут арестовать, а даже если и отпустят, потом ведь затаскают по судам. Наши суды — это ужасно, поверьте. О вас станут писать в газетах. И имя вашего любимого окажется на слуху у обывателей, о вас будут судачить, он захочет защитить вас, взять вину на себя… понимаете, чем это закончится для него?

— Холмс, это же не… — начал было Грей, но я резко перебил его:

— Сейчас же мистер Грей может воспользоваться своими связями, чтобы устроить ваш побег. Грей, ваш работодатель… вы же можете к нему обратиться за помощью?

— Конечно. Да, конечно.

— Но, Алан, любовь моя… — жалобно посмотрела на него пани. — Мы что же, никогда больше не увидимся?